только то, что я очнулась на его руках. Он
бережно посадил меня в кресла, подал мне стакан воды
и засыпал вопросами. Не помню, что я ему отвечала.
<Вы больны, вы сами очень больны,- сказал он, взяв
меня за руку,- у вас жар, вы себя губите, вы своего
здоровья не щадите; успокойтесь, лягте, засните. Я вас
разбужу через два часа, успокойтесь немного... Ложитесь
же, ложитесь!> - продолжал он, не давая мне выговорить
ни одного слова в возражение. Усталость отняла
у меня последние силы; глаза мои закрывались от
слабости. Я прилегла в кресла, решившись заснуть только
на полчаса, и проспала до утра. Покровский разбудил
меня только тогда, когда пришло время давать матушке
лекарство.
На другой день, когда я, отдохнув немного днем, приготовилась
опять сидеть в креслах у постели матушки,
твердо решившись в этот раз не засыпать, Покровский
часов в одиннадцать постучался в нашу комнату. Я отворила.
<Вам скучно сидеть одной,- сказал он мне,-
вот вам книга; возьмите; все не так скучно будет>. Я
взяла; я не помню, какая это была книга; вряд ли я тогда
в нее заглянула, хоть всю ночь не спала. Странное
внутреннее волнение не давало мне спать; я не могла
оставаться на одном месте; несколько раз вставала с
кресел и начинала ходить по комнате. Какое-то внутреннее
довольство разливалось по всему существу моему.
32
Я так была рада вниманию Покровского. Я гордилась
беспокойством и заботами его обо мне. Я продумала и
промечтала всю ночь. Покровский не заходил более;
и я знала, что он не придет, и загадывала о будущем
вечере.
В следующий вечер, когда в доме уж все улеглись,
Покровский отворил свою дверь и начал со мной разговаривать,
стоя у порога своей комнаты. Я не помню
теперь ни одного слова из того, что мы сказали тогда
друг другу; помню только, что я робела, мешалась, досадовала
на себя и с нетерпением ожидала окончания
разговора, хотя сама всеми силами желала его, целый
день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы и ответы...
С этого вечера началась первая завязка нашей дружбы.
Во все продолжение болезни матушки мы каждую ночь
по нескольку часов проводили вместе. Я мало-помалу
победила свою застенчивость, хотя, после каждого разговора
нашего, все еще было за что на себя подосадовать.
Впрочем, я с тайною радостию и с гордым удовольствием
видела, что он из-за меня забывал свои
несносные книги. Случайно, в шутку, разговор зашел
раз о падении их с полки. Минута была странная, я как-
то слишком была откровенна и чистосердечна; горячность,
странная восторженность увлекли меня, и я иризналась
ему во всем... в том, что мне хотелось учиться,
что-нибудь знать, что мне досадно было, что меня считают
девочкой, ребенком... Повторяю, что я была в престранном
расположении духа; сердце мое было мягко,
в глазах стояли слезы,- я не утаила ничего и рассказала
все, все - про мою дружбу к нему, про желание любить
его, жить с ним заодно сердцем, утешить его, успокоить
его. Он посмотрел на меня как-то странно, с замешательством,
с изумлением и не сказал мне ни слова.
Мне стало вдруг ужасно больно, грустно. Мне показалось,
что он меня не понимает, что он, может быть, надо
мною смеется. Я заплакала вдруг, как дитя, зарыдала,
сама себя удержать не могла; точно я была в каком-то
припадке. Он схватил мои руки, целовал их, прижимал
к груди своей, уговаривал, утешал меня; он был
сильно тронут; не помню, что он мне говорил, но только
я и плакала, и смеялась, и опять плакала, краснела, не
могла слова вымолвить о
бережно посадил меня в кресла, подал мне стакан воды
и засыпал вопросами. Не помню, что я ему отвечала.
<Вы больны, вы сами очень больны,- сказал он, взяв
меня за руку,- у вас жар, вы себя губите, вы своего
здоровья не щадите; успокойтесь, лягте, засните. Я вас
разбужу через два часа, успокойтесь немного... Ложитесь
же, ложитесь!> - продолжал он, не давая мне выговорить
ни одного слова в возражение. Усталость отняла
у меня последние силы; глаза мои закрывались от
слабости. Я прилегла в кресла, решившись заснуть только
на полчаса, и проспала до утра. Покровский разбудил
меня только тогда, когда пришло время давать матушке
лекарство.
На другой день, когда я, отдохнув немного днем, приготовилась
опять сидеть в креслах у постели матушки,
твердо решившись в этот раз не засыпать, Покровский
часов в одиннадцать постучался в нашу комнату. Я отворила.
<Вам скучно сидеть одной,- сказал он мне,-
вот вам книга; возьмите; все не так скучно будет>. Я
взяла; я не помню, какая это была книга; вряд ли я тогда
в нее заглянула, хоть всю ночь не спала. Странное
внутреннее волнение не давало мне спать; я не могла
оставаться на одном месте; несколько раз вставала с
кресел и начинала ходить по комнате. Какое-то внутреннее
довольство разливалось по всему существу моему.
32
Я так была рада вниманию Покровского. Я гордилась
беспокойством и заботами его обо мне. Я продумала и
промечтала всю ночь. Покровский не заходил более;
и я знала, что он не придет, и загадывала о будущем
вечере.
В следующий вечер, когда в доме уж все улеглись,
Покровский отворил свою дверь и начал со мной разговаривать,
стоя у порога своей комнаты. Я не помню
теперь ни одного слова из того, что мы сказали тогда
друг другу; помню только, что я робела, мешалась, досадовала
на себя и с нетерпением ожидала окончания
разговора, хотя сама всеми силами желала его, целый
день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы и ответы...
С этого вечера началась первая завязка нашей дружбы.
Во все продолжение болезни матушки мы каждую ночь
по нескольку часов проводили вместе. Я мало-помалу
победила свою застенчивость, хотя, после каждого разговора
нашего, все еще было за что на себя подосадовать.
Впрочем, я с тайною радостию и с гордым удовольствием
видела, что он из-за меня забывал свои
несносные книги. Случайно, в шутку, разговор зашел
раз о падении их с полки. Минута была странная, я как-
то слишком была откровенна и чистосердечна; горячность,
странная восторженность увлекли меня, и я иризналась
ему во всем... в том, что мне хотелось учиться,
что-нибудь знать, что мне досадно было, что меня считают
девочкой, ребенком... Повторяю, что я была в престранном
расположении духа; сердце мое было мягко,
в глазах стояли слезы,- я не утаила ничего и рассказала
все, все - про мою дружбу к нему, про желание любить
его, жить с ним заодно сердцем, утешить его, успокоить
его. Он посмотрел на меня как-то странно, с замешательством,
с изумлением и не сказал мне ни слова.
Мне стало вдруг ужасно больно, грустно. Мне показалось,
что он меня не понимает, что он, может быть, надо
мною смеется. Я заплакала вдруг, как дитя, зарыдала,
сама себя удержать не могла; точно я была в каком-то
припадке. Он схватил мои руки, целовал их, прижимал
к груди своей, уговаривал, утешал меня; он был
сильно тронут; не помню, что он мне говорил, но только
я и плакала, и смеялась, и опять плакала, краснела, не
могла слова вымолвить о