ет,- отвечал он,- нет, вы посмотрите только, какие
здесь есть хорошие книжки; очень, очень хорошие есть
книжки!> И последние слова он так жалобно протянул
нараспев, что мне показалось, что он заплакать готов
36
от досады, зачем книжки хорошие дороги, и что вот сейчас
капнет слезинка с его бледных щек на красный нос.
Я спросила, много ли у него денег? <Да вот,- тут бедненький
вынул все свои деньги, завернутые в засаленную
газетную бумажку,- вот полтинничек, двугривеиничек,
меди копеек на двадцать>. Я его тотчас потащила
к моему букинисту. <Вот целых одиннадцать книг стоит
всего-то тридцать два рубля с полтиною; у меня есть
тридцать; приложите два с полтиною, и мы купим все
эти книги и подарим вместе>. Старик обезумел от радости,
высыпал все свои деньги, и букинист навьючил
на него всю нашу общую библиотеку. Мой старичок наложил
книг во все карманы, набрал в обе руки, под
мышки и унес все к себе, дав мае слово принести все
книги на другой день тихонько ко мне.
На другой день старик пришел к сыну, с часочек посидел
у него по обыкновению, потом зашел к нам и подсел
ко мне с прекомическим таинственным видом. Сначала
с улыбкой, потирая руки от гордого удовольствия
владеть какой-нибудь тайной, он объявил мне, что книжки
все пренезаметно перенесены к нам и стоят в уголку,
в кухне, под покровительством Матрены. Потом разговор
естественно перешел на ожидаемый праздник; потом
старик распространился о том, как мы будем дарить,
и чем далее углублялся он в свой предмет, чем
более о нем говорил, тем приметнее мне становилось,
что у него есть что-то на душе, о чем он не может, не
смеет, даже боится выразиться. Я все ждала и молчала.
Тайная радость, тайное удовольствие, что я легко читала
доселе в его странных ухватках, гримасничанье, подмигиванье
левым глазком, исчезли. Он делался поминутно
все беспокойнее и тоскливее; наконец он не вы-
держал.
- Послушайте,- начал он робко, вполголоса,- послушайте,
Варвара Алексеевна... знаете ли что, Варвара
Алексеевна?..- Старик был в ужасном замешательстве.-
Видите: вы, как придет день его рождения, возьмите
десять книжек и подарите их ему сами, то есть от
себя, с своей стороны; я же возьму тогда одну одиннадцатую
и уж тоже подарю от себя, то есть собственно
с своей стороны. Так вот, видите ли - и у вас будет что-
нибудь подарить и у меня будет что-нибудь подарить;
у нас обоих будет что-нибудь подарить.- Тут старик
смешался и замолчал. Я взглянула на него; он с робким
ожиданием ожидал моего приговора. <Да зачем же вы
37
хотите, чтоб мы не вместе дарили, Захар Петрович?> -
<Да так, Варвара Алексеевна, уж это так... я ведь, оно,
того...> - одним словом, старик замешался, покраснел,
завяз в своей фразе и не мог сдвинуться с места.
- Видите ли,- объяснился он наконец.- Я, Варвара
Алексеевна, балуюсъ подчас... то есть я хочу доложить
вам, что я почти и все балуюсь и всегда балуюсь... Придерживаюсъ
того, что нехорошо... то есть, знаете, этак на
дворе такие холода бывают, также иногда неприятности
бывают разные, или там как-нибудь грустно сделается,
или что-нибудь из нехорошего случится, так я и не удержусь
подчас, и забалуюсь, и выпъю иногда лишнее. Петруше
это очень неприятно. Он вот, видите ли, Варвара
Алексеевна, сердится, бранит меня и мне морали разные
читает. Так вот бы мне и хотелось теперь самому доказать
ему подарком моим, что я исправляюсь и начинаю
вести себя хорошо. Что вот я копил, чтобы книжку купить,
долго копил, потому ч
здесь есть хорошие книжки; очень, очень хорошие есть
книжки!> И последние слова он так жалобно протянул
нараспев, что мне показалось, что он заплакать готов
36
от досады, зачем книжки хорошие дороги, и что вот сейчас
капнет слезинка с его бледных щек на красный нос.
Я спросила, много ли у него денег? <Да вот,- тут бедненький
вынул все свои деньги, завернутые в засаленную
газетную бумажку,- вот полтинничек, двугривеиничек,
меди копеек на двадцать>. Я его тотчас потащила
к моему букинисту. <Вот целых одиннадцать книг стоит
всего-то тридцать два рубля с полтиною; у меня есть
тридцать; приложите два с полтиною, и мы купим все
эти книги и подарим вместе>. Старик обезумел от радости,
высыпал все свои деньги, и букинист навьючил
на него всю нашу общую библиотеку. Мой старичок наложил
книг во все карманы, набрал в обе руки, под
мышки и унес все к себе, дав мае слово принести все
книги на другой день тихонько ко мне.
На другой день старик пришел к сыну, с часочек посидел
у него по обыкновению, потом зашел к нам и подсел
ко мне с прекомическим таинственным видом. Сначала
с улыбкой, потирая руки от гордого удовольствия
владеть какой-нибудь тайной, он объявил мне, что книжки
все пренезаметно перенесены к нам и стоят в уголку,
в кухне, под покровительством Матрены. Потом разговор
естественно перешел на ожидаемый праздник; потом
старик распространился о том, как мы будем дарить,
и чем далее углублялся он в свой предмет, чем
более о нем говорил, тем приметнее мне становилось,
что у него есть что-то на душе, о чем он не может, не
смеет, даже боится выразиться. Я все ждала и молчала.
Тайная радость, тайное удовольствие, что я легко читала
доселе в его странных ухватках, гримасничанье, подмигиванье
левым глазком, исчезли. Он делался поминутно
все беспокойнее и тоскливее; наконец он не вы-
держал.
- Послушайте,- начал он робко, вполголоса,- послушайте,
Варвара Алексеевна... знаете ли что, Варвара
Алексеевна?..- Старик был в ужасном замешательстве.-
Видите: вы, как придет день его рождения, возьмите
десять книжек и подарите их ему сами, то есть от
себя, с своей стороны; я же возьму тогда одну одиннадцатую
и уж тоже подарю от себя, то есть собственно
с своей стороны. Так вот, видите ли - и у вас будет что-
нибудь подарить и у меня будет что-нибудь подарить;
у нас обоих будет что-нибудь подарить.- Тут старик
смешался и замолчал. Я взглянула на него; он с робким
ожиданием ожидал моего приговора. <Да зачем же вы
37
хотите, чтоб мы не вместе дарили, Захар Петрович?> -
<Да так, Варвара Алексеевна, уж это так... я ведь, оно,
того...> - одним словом, старик замешался, покраснел,
завяз в своей фразе и не мог сдвинуться с места.
- Видите ли,- объяснился он наконец.- Я, Варвара
Алексеевна, балуюсъ подчас... то есть я хочу доложить
вам, что я почти и все балуюсь и всегда балуюсь... Придерживаюсъ
того, что нехорошо... то есть, знаете, этак на
дворе такие холода бывают, также иногда неприятности
бывают разные, или там как-нибудь грустно сделается,
или что-нибудь из нехорошего случится, так я и не удержусь
подчас, и забалуюсь, и выпъю иногда лишнее. Петруше
это очень неприятно. Он вот, видите ли, Варвара
Алексеевна, сердится, бранит меня и мне морали разные
читает. Так вот бы мне и хотелось теперь самому доказать
ему подарком моим, что я исправляюсь и начинаю
вести себя хорошо. Что вот я копил, чтобы книжку купить,
долго копил, потому ч