прощанье по
четвертачку, по полтинничку или больше. Иногда покупал
ему сапоги, галстух или жилетку. Зато старик в
своей обнове был горд, как петух. Иногда он заходил
к нам. Приносил мне и Саше пряничных петушков, яблоков
и все, бывало, толкует с нами о Петеньке. Просил
нас учиться внимательно, слушаться, говорил, что Петенька
добрый сын, примерный сын и вдобавок ученый
сын. Тут он так. бывало, смешно нам подмигивал левым
глазком, так забавно кривлялся, что мы не могли удержаться
от смеха и хохотали над ним от души. Маменька
его очень любила. Но старик ненавидел Анну Федоровну,
хотя был пред нею тише воды, ниже травы.
Скоро я перестала учиться у Покровского. Меня он
по-прежнему считал ребенком, резвой девочкой, на одном
ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому
что я всеми силами старалась загладить мое прежнее
поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня
более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским
вне классов, да и не могла говорить. Я краснела,
мешалась и потом где-нибудь в уголку плакала от до-
сады.
Я не знаю, чем бы это все кончилось, если б сближению
нашему не помогло одно странное обстоятельство.
Однажды вечером, когда матушка сидела у Анны
Федоровны, я тихонько вошла в комнату Покровского.
29
Я знала, что его не было дома, и, право, не знаю, отчего
мне вздумалось войти к нему. До сих пор я никогда
и не заглядывала к нему, хотя мы прожили рядом уже
с лишком год. В этот раз сердце у меня билось так сильно,
так сильно, что, казалось, из груди хотело выпрыгнуть.
Я осмотрелась кругом с каким-то особенным любопытством.
Комната Покровского была весьма бедно
убрана; порядка было мало. На стенах прибито было
пять длинных полок с книгами. На столе и на стульях
лежали бумаги. Книги да бумаги! Меня посетила странная
мысль, и вместе с тем какое-то неприятное чувство
досады овладело мною. Мне казалось, что моей дружбы,
моего любящего сердца было мало ему. Он был учен,
а я была глупа и ничего не знала, ничего не читала, ни
одной книги... Тут я завистливо поглядела на длинные
полки, которые ломились под книгами. Мною овладела
досада, тоска, какое-то бешенство. Мне захотелось, и я
тут же решилась прочесть его книги, все до одной, и как
можно скорее. Не знаю, может быть, я думала, что, научившись
всему, что он знал, буду достойнее его дружбы.
Я бросилась к первой полке; не думая, не останавливаясь,
схватила в руки первый попавшийся запыленный
старый том и, краснея, бледнея, дрожа от волнения
и страха, утащила к себе краденую книгу, решившись
прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
Но как же мне стало досадно, когда я, придя в нашу
комнату, торопливо развернула книгу и увидала какое-
то старое, полусгнившее, все изъеденное червями латинское
сочинение. Я воротилась, не теряя времени. Только
что я хотела поставить книгу на полку, послышался шум
в коридоре и чьи-то близкие шаги. Я заспешила, заторопилась,
но несносная книга была так плотно поставлена
в ряд, что, когда я вынула одну, все остальные
раздались сами собою и сплотнились так, что теперь для
прежнего их товарища не оставалось более места. Втиснуть
книгу у меня недоставало сил. Однако ж я толкнула
книги как только могла сильнее. Ржавый гвоздь, на
котором крепилась полка и который, кажется, нарочно
ждал этой минуты, чтоб сломаться,- сломался. Полка
полетела одним концом вниз. Книги с шумом посыпались
на пол. Дверь отворилась, и Покровский вошел в
комнату.
Нужно заметить,
четвертачку, по полтинничку или больше. Иногда покупал
ему сапоги, галстух или жилетку. Зато старик в
своей обнове был горд, как петух. Иногда он заходил
к нам. Приносил мне и Саше пряничных петушков, яблоков
и все, бывало, толкует с нами о Петеньке. Просил
нас учиться внимательно, слушаться, говорил, что Петенька
добрый сын, примерный сын и вдобавок ученый
сын. Тут он так. бывало, смешно нам подмигивал левым
глазком, так забавно кривлялся, что мы не могли удержаться
от смеха и хохотали над ним от души. Маменька
его очень любила. Но старик ненавидел Анну Федоровну,
хотя был пред нею тише воды, ниже травы.
Скоро я перестала учиться у Покровского. Меня он
по-прежнему считал ребенком, резвой девочкой, на одном
ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому
что я всеми силами старалась загладить мое прежнее
поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня
более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским
вне классов, да и не могла говорить. Я краснела,
мешалась и потом где-нибудь в уголку плакала от до-
сады.
Я не знаю, чем бы это все кончилось, если б сближению
нашему не помогло одно странное обстоятельство.
Однажды вечером, когда матушка сидела у Анны
Федоровны, я тихонько вошла в комнату Покровского.
29
Я знала, что его не было дома, и, право, не знаю, отчего
мне вздумалось войти к нему. До сих пор я никогда
и не заглядывала к нему, хотя мы прожили рядом уже
с лишком год. В этот раз сердце у меня билось так сильно,
так сильно, что, казалось, из груди хотело выпрыгнуть.
Я осмотрелась кругом с каким-то особенным любопытством.
Комната Покровского была весьма бедно
убрана; порядка было мало. На стенах прибито было
пять длинных полок с книгами. На столе и на стульях
лежали бумаги. Книги да бумаги! Меня посетила странная
мысль, и вместе с тем какое-то неприятное чувство
досады овладело мною. Мне казалось, что моей дружбы,
моего любящего сердца было мало ему. Он был учен,
а я была глупа и ничего не знала, ничего не читала, ни
одной книги... Тут я завистливо поглядела на длинные
полки, которые ломились под книгами. Мною овладела
досада, тоска, какое-то бешенство. Мне захотелось, и я
тут же решилась прочесть его книги, все до одной, и как
можно скорее. Не знаю, может быть, я думала, что, научившись
всему, что он знал, буду достойнее его дружбы.
Я бросилась к первой полке; не думая, не останавливаясь,
схватила в руки первый попавшийся запыленный
старый том и, краснея, бледнея, дрожа от волнения
и страха, утащила к себе краденую книгу, решившись
прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
Но как же мне стало досадно, когда я, придя в нашу
комнату, торопливо развернула книгу и увидала какое-
то старое, полусгнившее, все изъеденное червями латинское
сочинение. Я воротилась, не теряя времени. Только
что я хотела поставить книгу на полку, послышался шум
в коридоре и чьи-то близкие шаги. Я заспешила, заторопилась,
но несносная книга была так плотно поставлена
в ряд, что, когда я вынула одну, все остальные
раздались сами собою и сплотнились так, что теперь для
прежнего их товарища не оставалось более места. Втиснуть
книгу у меня недоставало сил. Однако ж я толкнула
книги как только могла сильнее. Ржавый гвоздь, на
котором крепилась полка и который, кажется, нарочно
ждал этой минуты, чтоб сломаться,- сломался. Полка
полетела одним концом вниз. Книги с шумом посыпались
на пол. Дверь отворилась, и Покровский вошел в
комнату.
Нужно заметить,