то у меня и денег-то почти
никогда не бывает, разве, случится, Петруша кое-когда
даст. Он это знает. Следователъно, вот он увидит употребление
денег моих и узнает, что все это я для него одного
делаю.
Мне стало ужасно жаль старика. Я думала недолго.
Старик смотрел на меня с беспокойством. <Да слушайте,
Захар Петрович,- сказала я,- вы подарите их ему
все!>-<Как все? то есть книжки все?..>-<Ну да, книжки
все>.- <И от себя?> - <От себя>.- <От одного себя?
то есть от своего имени?>-<Ну да, от своего имени...> Я,
кажется, очень ясно толковала, но старик очень долго не
мог понять меня.
<Ну да,- говорил он, задумавшись,- да! это будет
очень хорошо, это было бы весьма хорошо, только вы-то
как же, Варвара Алексеевна?> - <Ну, да я ничего не подарю>.-
<Как!- закричал старик, почти испугавшись,-
так вы ничего Петеньке не подарите, так вы ему ничего
дарить не хотите?" Старик испугался; в эту минуту он, кажется,
готов был отказаться от своего предложения затем,
чтобы и я могла чем-нибудь подаритъ его сына. Добряк
был этот старик! Я уверила его, что я бы рада была
подарить что-нибудь, да только у него не хочу отнимать
удовольствия. <Если сын ваш будет доволен,- прибавила
я,- и вы будете рады, то и я буду рада, потому что втайне-то,
в сердце-то моем, буду чувствовать, как будто и
на самом деле я подарила>. Этим старик совершенно успокоился.
Он пробыл у нас еще два часа, но все это вре-
38
мя на месте не мог усидеть, вставал, возился, шумел, шалил
с Сашей, целовал меня украдкой, щипал меня за руку
и делал тихонько гримасы Анне Федоровне. Анна Федоровна
прогнала его наконец из дома. Одним словом,
старик от восторга так расходился, как, может быть, никогда
еще не бывало с ним.
В торжественный день он явился ровно в одиннадцать
часов, прямо от обедни, во фраке, прилично заштопанном,
и действительно в новом жилете и в новых сапогах.
В обеих руках было у него по связке книг. Мы все сидели
тогда в зале у Анны Федоровны и пили кофе (было
воскресенье). Старик начал, кажется, с того, что Пушкин
был весьма хороший стихотворец; потом, сбиваясь и мешаясь,
перешел вдруг на то, что нужно вести себя хорошо
и что если человек не ведет себя хорошо, то значит, что
он балуется; что дурные наклонности губят и уничтожают
человека; исчислил даже несколько пагубных примеров
невоздержания и заключил тем, что он с некоторого
времени совершенно исправился и что теперь ведет себя
примерно хорошо. Что он и прежде чувствовал справедливость
сыновних наставлений, что он все это давно чувствовал
и все на сердце слагал, но теперь и на деле стал
удерживаться. В доказательство чего дарит книги на
скопленные им, в продолжение долгого времени, деньги.
Я не могла удержаться от слез и смеха, слушая бедного
старика; ведь умел же налгать, когда нужда пришла!
Книги были перенесены в комнату Покровского и
поставлены на полку. Покровский тотчас угадал истину.
Старика пригласили обедать. Этот день мы все были так
веселы. После обеда играли в фанты, в карты; Саша резвилась,
я от нее не отставала. Покровский был ко мне
внимателен и все искал случая поговорить со мною наедине,
но я не давалась. Это был лучший день в целые
четыре года моей жизни.
А теперь все пойдут грустные, тяжелые воспоминания;
начнется повесть о моих черных днях. Вот отчего, может
быть, перо мое начинает двигаться медленнее и как буд-
то отказывается писать далее. Вот отчего, может быть,
я с таким увлечением и с такою любовью переходила в
п
никогда не бывает, разве, случится, Петруша кое-когда
даст. Он это знает. Следователъно, вот он увидит употребление
денег моих и узнает, что все это я для него одного
делаю.
Мне стало ужасно жаль старика. Я думала недолго.
Старик смотрел на меня с беспокойством. <Да слушайте,
Захар Петрович,- сказала я,- вы подарите их ему
все!>-<Как все? то есть книжки все?..>-<Ну да, книжки
все>.- <И от себя?> - <От себя>.- <От одного себя?
то есть от своего имени?>-<Ну да, от своего имени...> Я,
кажется, очень ясно толковала, но старик очень долго не
мог понять меня.
<Ну да,- говорил он, задумавшись,- да! это будет
очень хорошо, это было бы весьма хорошо, только вы-то
как же, Варвара Алексеевна?> - <Ну, да я ничего не подарю>.-
<Как!- закричал старик, почти испугавшись,-
так вы ничего Петеньке не подарите, так вы ему ничего
дарить не хотите?" Старик испугался; в эту минуту он, кажется,
готов был отказаться от своего предложения затем,
чтобы и я могла чем-нибудь подаритъ его сына. Добряк
был этот старик! Я уверила его, что я бы рада была
подарить что-нибудь, да только у него не хочу отнимать
удовольствия. <Если сын ваш будет доволен,- прибавила
я,- и вы будете рады, то и я буду рада, потому что втайне-то,
в сердце-то моем, буду чувствовать, как будто и
на самом деле я подарила>. Этим старик совершенно успокоился.
Он пробыл у нас еще два часа, но все это вре-
38
мя на месте не мог усидеть, вставал, возился, шумел, шалил
с Сашей, целовал меня украдкой, щипал меня за руку
и делал тихонько гримасы Анне Федоровне. Анна Федоровна
прогнала его наконец из дома. Одним словом,
старик от восторга так расходился, как, может быть, никогда
еще не бывало с ним.
В торжественный день он явился ровно в одиннадцать
часов, прямо от обедни, во фраке, прилично заштопанном,
и действительно в новом жилете и в новых сапогах.
В обеих руках было у него по связке книг. Мы все сидели
тогда в зале у Анны Федоровны и пили кофе (было
воскресенье). Старик начал, кажется, с того, что Пушкин
был весьма хороший стихотворец; потом, сбиваясь и мешаясь,
перешел вдруг на то, что нужно вести себя хорошо
и что если человек не ведет себя хорошо, то значит, что
он балуется; что дурные наклонности губят и уничтожают
человека; исчислил даже несколько пагубных примеров
невоздержания и заключил тем, что он с некоторого
времени совершенно исправился и что теперь ведет себя
примерно хорошо. Что он и прежде чувствовал справедливость
сыновних наставлений, что он все это давно чувствовал
и все на сердце слагал, но теперь и на деле стал
удерживаться. В доказательство чего дарит книги на
скопленные им, в продолжение долгого времени, деньги.
Я не могла удержаться от слез и смеха, слушая бедного
старика; ведь умел же налгать, когда нужда пришла!
Книги были перенесены в комнату Покровского и
поставлены на полку. Покровский тотчас угадал истину.
Старика пригласили обедать. Этот день мы все были так
веселы. После обеда играли в фанты, в карты; Саша резвилась,
я от нее не отставала. Покровский был ко мне
внимателен и все искал случая поговорить со мною наедине,
но я не давалась. Это был лучший день в целые
четыре года моей жизни.
А теперь все пойдут грустные, тяжелые воспоминания;
начнется повесть о моих черных днях. Вот отчего, может
быть, перо мое начинает двигаться медленнее и как буд-
то отказывается писать далее. Вот отчего, может быть,
я с таким увлечением и с такою любовью переходила в
п