что он терпеть не мог, когда кто-
нибудь хозяйничал в его владениях. Беда тому, кто дотрогивался
до книг его! Судите же о моем ужасе, когда
30
книги, маленькие, большие, всевозможных форматов,
всевозможной величины и толщины, ринулись с полки,
полетели, запрыгали под столом, под стульями, по всей
комнате. Я было хотела бежать, но было поздно. <Кончено,
думаю, кончено! Я пропала, погибла! Я балую, резвлюсь,
как десятилетний ребенок; я глупая девчонка!
Я большая дура!!> Покровский рассердился ужасно.
<Ну вот, этого недоставало еще!- закричал он.- Ну, не
стыдно ли вам так шалить!.. Уйметесь ли вы когда-нибудь?>
И сам бросился подбирать книги. Я было нагнулась
помогать ему. <Не нужно, не нужно,- закричал
он.- Лучше бы вы сделали, если б не ходили туда, куда
вас не просят>. Но, впрочем, немного смягченный моим
покорным движением, он продолжал уже тише, в недавнем
наставническом тоне, пользуясь недавним правом
учителя: <Ну, когда вы остепенитесь, когда вы одумаетесь?
Ведь вы на себя посмотрите, ведь уж вы не ребенок,
не маленькая девочка, ведь вам уже пятнадцать
лет!> И тут, вероятно, желая поверить, справедливо ли
то, что я уж не маленькая, он взглянул на меня и покраснел
до ушей. Я не понимала; я стояла перед ним
и смотрела на него во все глаза в изумлении. Он привстал,
подошел с смущенным видом ко мне, смешался
ужасно, что-то заговорил, кажется, в чем-то извинялся,
может быть, в том, что только теперь заметил, что я такая
большая девушка. Наконец я поняла. Я не помню,
что со мной тогда сталось; я смешалась, потерялась,
покраснела еще болъше Покровского, закрыла лицо руками
и выбежала из комнаты.
Я не знала, что мне оставалось делать, куда было
деваться от стыда. Одно то, что он застал меня в своей
комнате! Целых три дня я на него взглянуть не могла.
Я краснела до слез. Мысли самые странные, мысли
смешные вертелись в голове моей. Одна из них, самая
сумасбродная, была та, что я хотела идти к нему, объясниться
с ним, признаться ему во всем, откровенно рассказать
ему все и уверить его, что я поступила не как
глупая девочка, но с добрым намерением. Я было и совсем
решилась идти, но, слава богу, смелости недостало.
Воображаю, что бы я наделала! Мне и теперь обо всем
этом вспоминать совестно.
Несколько дней спустя матушка вдруг сделалась
опасно больна. Она уже два дня не вставала с постели
и на третью ночь была в жару и бреду. Я уже не спала
одну ночь, ухаживая за матушкой, сидела у ее кровати,
31
подвосила ей питье и давала в определенные часы лекарства.
На вторую ночь я измучилась совершенно. По
временам меня клонил сон, в глазах зеленело, голова
шла кругом, и я каждую минуту готова была упасть от
утомления, но слабые стоны матери пробуждали меня,
я вздрагивала, просыпалась на мгновение, а потом дремота
опять одолевала меня. Я мучилась. Я не знаю -
я не могу припомнить себе,- но какой-то страшный сон,
какое-то ужасное видение посетило мою расстроенную
голову в томительную минуту борьбы сна с бдением.
Я проснулась в ужасе. В комнате было темно, ночник
погасал, полосы света то вдруг обливали всю комнату,
то чуть-чуть мелькали по стене, то исчезали совсем. Мне
стало отчего-то страшно, какой-то ужас напал на меня;
воображение мое взволновано было ужасным сном; тоска
сдавила мое сердце... Я вскочила со стула и невольно
вскрикнула от какого-то мучительного, страшно тягостного
чувства. В это время отворилась дверь, и Покровский
вошел к нам в комнату.
Я помню
нибудь хозяйничал в его владениях. Беда тому, кто дотрогивался
до книг его! Судите же о моем ужасе, когда
30
книги, маленькие, большие, всевозможных форматов,
всевозможной величины и толщины, ринулись с полки,
полетели, запрыгали под столом, под стульями, по всей
комнате. Я было хотела бежать, но было поздно. <Кончено,
думаю, кончено! Я пропала, погибла! Я балую, резвлюсь,
как десятилетний ребенок; я глупая девчонка!
Я большая дура!!> Покровский рассердился ужасно.
<Ну вот, этого недоставало еще!- закричал он.- Ну, не
стыдно ли вам так шалить!.. Уйметесь ли вы когда-нибудь?>
И сам бросился подбирать книги. Я было нагнулась
помогать ему. <Не нужно, не нужно,- закричал
он.- Лучше бы вы сделали, если б не ходили туда, куда
вас не просят>. Но, впрочем, немного смягченный моим
покорным движением, он продолжал уже тише, в недавнем
наставническом тоне, пользуясь недавним правом
учителя: <Ну, когда вы остепенитесь, когда вы одумаетесь?
Ведь вы на себя посмотрите, ведь уж вы не ребенок,
не маленькая девочка, ведь вам уже пятнадцать
лет!> И тут, вероятно, желая поверить, справедливо ли
то, что я уж не маленькая, он взглянул на меня и покраснел
до ушей. Я не понимала; я стояла перед ним
и смотрела на него во все глаза в изумлении. Он привстал,
подошел с смущенным видом ко мне, смешался
ужасно, что-то заговорил, кажется, в чем-то извинялся,
может быть, в том, что только теперь заметил, что я такая
большая девушка. Наконец я поняла. Я не помню,
что со мной тогда сталось; я смешалась, потерялась,
покраснела еще болъше Покровского, закрыла лицо руками
и выбежала из комнаты.
Я не знала, что мне оставалось делать, куда было
деваться от стыда. Одно то, что он застал меня в своей
комнате! Целых три дня я на него взглянуть не могла.
Я краснела до слез. Мысли самые странные, мысли
смешные вертелись в голове моей. Одна из них, самая
сумасбродная, была та, что я хотела идти к нему, объясниться
с ним, признаться ему во всем, откровенно рассказать
ему все и уверить его, что я поступила не как
глупая девочка, но с добрым намерением. Я было и совсем
решилась идти, но, слава богу, смелости недостало.
Воображаю, что бы я наделала! Мне и теперь обо всем
этом вспоминать совестно.
Несколько дней спустя матушка вдруг сделалась
опасно больна. Она уже два дня не вставала с постели
и на третью ночь была в жару и бреду. Я уже не спала
одну ночь, ухаживая за матушкой, сидела у ее кровати,
31
подвосила ей питье и давала в определенные часы лекарства.
На вторую ночь я измучилась совершенно. По
временам меня клонил сон, в глазах зеленело, голова
шла кругом, и я каждую минуту готова была упасть от
утомления, но слабые стоны матери пробуждали меня,
я вздрагивала, просыпалась на мгновение, а потом дремота
опять одолевала меня. Я мучилась. Я не знаю -
я не могу припомнить себе,- но какой-то страшный сон,
какое-то ужасное видение посетило мою расстроенную
голову в томительную минуту борьбы сна с бдением.
Я проснулась в ужасе. В комнате было темно, ночник
погасал, полосы света то вдруг обливали всю комнату,
то чуть-чуть мелькали по стене, то исчезали совсем. Мне
стало отчего-то страшно, какой-то ужас напал на меня;
воображение мое взволновано было ужасным сном; тоска
сдавила мое сердце... Я вскочила со стула и невольно
вскрикнула от какого-то мучительного, страшно тягостного
чувства. В это время отворилась дверь, и Покровский
вошел к нам в комнату.
Я помню