ь здесь, около дома, - да, это так, и она в этом уверена!
Кто-то, а затем и другие заметили, что она бледна и встревожена. По-
сыпались вопросы о здоровье, досадные сетования; она должна была отшучи-
ваться, смеяться, казаться веселою. Изредка взглядывала она на мужа, ко-
торый стоял в конце террасы, разговаривая с двумя дамами, и та же дрожь,
то же смущение, как тогда, в первый вечер приезда его, охватывали бед-
ную. Засунув руку в карман и крепко держа в ней пакет, я стоял поодаль
от всех, моля судьбу, чтоб m-me M* меня заметила. Мне хотелось ободрить,
успокоить ее, хоть бы только взглядом; сказать ей что-нибудь мельком,
украдкой. Но когда она случайно взглянула на меня, я вздрогнул и потупил
глаза.
Я видел ее мучения и не ошибся. Я до сих пор не знаю этой тайны, ни-
чего не знаю, кроме того, что сам видел и что сейчас рассказал. Эта
связь, может быть, не такова, как о ней предположить можно с первого
взгляда. Может быть, этот поцелуй был прощальный, может быть, он был
последнею, слабой наградой за жертву, которая была принесена ее спо-
койствию и чести. Н-ой уезжал; он оставлял ее, может быть, навсегда. На-
конец, даже письмо это, которое я держал в руках, - кто знает, что оно
заключало? Как судить и кому осуждать? А между тем, в этом нет сомнения,
внезапное обнаружение тайны было бы ужасом, громовым ударом в ее жизни.
Я еще помню лицо ее в ту минуту: нельзя было больше страдать. Чувство-
вать, знать, быть уверенной, ждать, как казни, что через четверть часа,
через минуту могло быть обнаружено все; пакет кем-нибудь найден, поднят;
он без надписи, его могут вскрыть, а тогда... что тогда? Какая казнь
ужаснее той, которая ее ожидает? Она ходила между будущих судей своих.
Через минуту их улыбавшиеся, льстивые лица будут грозны и неумолимы. Она
прочтет насмешку, злость и ледяное презрение на этих лицах, а потом нас-
танет вечная, безрассветная ночь в ее жизни... Да, я тогда не понимал
всего этого так, как теперь об этом думаю. Мог я только подозревать и
предчувствовать да болеть сердцем за ее опасность, которую даже не сов-
сем сознавал. Но, что бы ни заключалось в ее тайне, - теми скорбными ми-
нутами, которых я был свидетелем и которых никогда не забуду, было ис-
куплено многое, если только нужно было что-нибудь искупить.
Но вот раздался веселый призыв к отъезду; все радостно засуетились;
со всех сторон раздался резвый говор и смех. Через две минуты терраса
опустела. M-me M* отказалась от поездки, сознавшись наконец, что она
нездорова. Но, слава богу, все отправились, все торопились, и докучать
сетованиями, расспросами и советами было некогда. Немногие оставались
дома. Муж сказал ей несколько слов; она отвечала, что сегодня же будет
здорова, чтоб он не беспокоился, что ложиться ей не для чего, что она
пойдет в сад, одна... со мною... Тут она взглянула на меня. Ничего не
могло быть счастливее! Я покраснел от радости; через минуту мы были в
дороге.
Она пошла по тем самым аллеям, дорожкам и тропинкам, по которым не-
давно возвращалась из рощи, инстинктивно припоминая свой прежний путь,
неподвижно смотря перед собою, не отрывая глаз от земли, ища на ней, не
отвечая мне, может быть забыв, что я иду вместе с нею.
Но когда мы дошли почти до того места, где я поднял письмо и где кон-
чалась дорожка, m-me M* вдруг остановилась и слабым, замиравшим от тоски
голосом сказала, что ей хуже, что она пой
Кто-то, а затем и другие заметили, что она бледна и встревожена. По-
сыпались вопросы о здоровье, досадные сетования; она должна была отшучи-
ваться, смеяться, казаться веселою. Изредка взглядывала она на мужа, ко-
торый стоял в конце террасы, разговаривая с двумя дамами, и та же дрожь,
то же смущение, как тогда, в первый вечер приезда его, охватывали бед-
ную. Засунув руку в карман и крепко держа в ней пакет, я стоял поодаль
от всех, моля судьбу, чтоб m-me M* меня заметила. Мне хотелось ободрить,
успокоить ее, хоть бы только взглядом; сказать ей что-нибудь мельком,
украдкой. Но когда она случайно взглянула на меня, я вздрогнул и потупил
глаза.
Я видел ее мучения и не ошибся. Я до сих пор не знаю этой тайны, ни-
чего не знаю, кроме того, что сам видел и что сейчас рассказал. Эта
связь, может быть, не такова, как о ней предположить можно с первого
взгляда. Может быть, этот поцелуй был прощальный, может быть, он был
последнею, слабой наградой за жертву, которая была принесена ее спо-
койствию и чести. Н-ой уезжал; он оставлял ее, может быть, навсегда. На-
конец, даже письмо это, которое я держал в руках, - кто знает, что оно
заключало? Как судить и кому осуждать? А между тем, в этом нет сомнения,
внезапное обнаружение тайны было бы ужасом, громовым ударом в ее жизни.
Я еще помню лицо ее в ту минуту: нельзя было больше страдать. Чувство-
вать, знать, быть уверенной, ждать, как казни, что через четверть часа,
через минуту могло быть обнаружено все; пакет кем-нибудь найден, поднят;
он без надписи, его могут вскрыть, а тогда... что тогда? Какая казнь
ужаснее той, которая ее ожидает? Она ходила между будущих судей своих.
Через минуту их улыбавшиеся, льстивые лица будут грозны и неумолимы. Она
прочтет насмешку, злость и ледяное презрение на этих лицах, а потом нас-
танет вечная, безрассветная ночь в ее жизни... Да, я тогда не понимал
всего этого так, как теперь об этом думаю. Мог я только подозревать и
предчувствовать да болеть сердцем за ее опасность, которую даже не сов-
сем сознавал. Но, что бы ни заключалось в ее тайне, - теми скорбными ми-
нутами, которых я был свидетелем и которых никогда не забуду, было ис-
куплено многое, если только нужно было что-нибудь искупить.
Но вот раздался веселый призыв к отъезду; все радостно засуетились;
со всех сторон раздался резвый говор и смех. Через две минуты терраса
опустела. M-me M* отказалась от поездки, сознавшись наконец, что она
нездорова. Но, слава богу, все отправились, все торопились, и докучать
сетованиями, расспросами и советами было некогда. Немногие оставались
дома. Муж сказал ей несколько слов; она отвечала, что сегодня же будет
здорова, чтоб он не беспокоился, что ложиться ей не для чего, что она
пойдет в сад, одна... со мною... Тут она взглянула на меня. Ничего не
могло быть счастливее! Я покраснел от радости; через минуту мы были в
дороге.
Она пошла по тем самым аллеям, дорожкам и тропинкам, по которым не-
давно возвращалась из рощи, инстинктивно припоминая свой прежний путь,
неподвижно смотря перед собою, не отрывая глаз от земли, ища на ней, не
отвечая мне, может быть забыв, что я иду вместе с нею.
Но когда мы дошли почти до того места, где я поднял письмо и где кон-
чалась дорожка, m-me M* вдруг остановилась и слабым, замиравшим от тоски
голосом сказала, что ей хуже, что она пой