ноб?
- Да, я нездоров.
- Ах, бедняжка! это у него от сильных впечатлений! Знаешь что? иди-ка
лучше спать, не дожидаясь ужина, и за ночь пройдет. Пойдем.
Она отвела меня наверх, и казалось, уходам за мною не будет конца.
Оставив меня раздеваться, она сбежала вниз, достала мне чаю и принесла
его сама, когда уже я улегся. Она принесла мне тоже теплое одеяло. Меня
очень поразили и растрогали все эти уходы и заботы обо мне, или уж я был
так настроен целым днем, поездкой, лихорадкой; но, прощаясь с нею, я
крепко и горячо ее обнял, как самого нежного, как самого близкого друга,
и уж тут все впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу; я
чуть не плакал, прижавшись к груди ее. Она заметила мою впечатли-
тельность, и, кажется, моя шалунья сама была немного тронута...
- Ты предобрый мальчик, - прошептала она, смотря на меня тихими глаз-
ками, - пожалуйста же, не сердись на меня, а? не будешь?
Словом, мы стали самыми нежными, самыми верными друзьями.
Было довольно рано, когда я проснулся, но солнце заливало уже ярким
светом всю комнату. Я вскочил с постели, совершенно здоровый и бодрый,
как будто и не бывало вчерашней лихорадки, вместо которой теперь ощущал
я в себе неизъяснимую радость. Я вспомнил вчерашнее и почувствовал, что
отдал бы целое счастье, если б мог в эту минуту обняться, как вчера, с
моим новым другом, с белокурой нашей красавицей; но еще было очень рано
и все спали. Наскоро одевшись, сошел я в сад, а оттуда в рощу. Я проби-
рался туда, где гуще зелень, где смолистее запах деревьев и куда веселее
заглядывал солнечный луч, радуясь, что удалось там и сям пронизать
мглистую густоту листьев. Было прекрасное утро.
Незаметно пробираясь все далее и далее, я вышел наконец на другой
край рощи, к Москве-реке. Она текла шагов двести впереди, под горою. На
противоположном берегу косили сено. Я засмотрелся, как целые ряды острых
кос, с каждым взмахом косца, дружно обливались светом и потом вдруг
опять исчезали, как огненные змейки, словно куда прятались; как срезан-
ная с корня трава густыми, жирными грудками отлетала в стороны и уклады-
валась в прямые, длинные борозды. Уж не помню, сколько времени провел я
в созерцании, как вдруг очнулся, расслышав в роще, шагах от меня в двад-
цати, в просеке, которая пролегала от большой дороги к господскому дому,
храп и нетерпеливый топот коня, рывшего копытом землю. Не знаю, заслышал
ли я этого коня тотчас же, как подъехал и остановился всадник, или уж
долго мне слышался шум, но только напрасно щекотал мне ухо, бессильный
оторвать меня от моих мечтаний. С любопытством вошел я в рощу и, пройдя
несколько шагов, услышал голоса, говорившие скоро, но тихо. Я подошел
еще ближе, бережно раздвинул последние ветви последних кустов, окаймляв-
ших просеку, и тотчас же отпрянул назад в изумлении: в глазах моих
мелькнуло белое знакомое платье и тихий женский голос отдался в моем
сердце как музыка. Это была m-me M*. Она стояла возле всадника, который
торопливо говорил ей с лошади, и, к моему удивлению, я узнал в нем Н-го,
того молодого человека, который уехал от нас еще вчера поутру и о кото-
ром так хлопотал m-r M*. Но тогда говорили, что он уезжает куда-то очень
далеко, на юг России, а потому я очень удивился, увидев его опять у нас
так рано и одного с m-me M*.
Она была одушевлена и взволнована, как никогда еще я не видал ее, и
на щеках ее светились