ков летело спасать меня. Двое из них перехватили дорогу в поле; двое
других подскакали так близко, что чуть не раздавили мне ног, стиснув с
обеих сторон Танкреда боками своих лошадей, и оба уже держали его за по-
водья. Через несколько секунд мы были у крыльца.
Меня сняли с коня, бледного, чуть дышавшего. Я весь дрожал, как бы-
линка под ветром, так же как и Танкред, который стоял, упираясь всем те-
лом назад, неподвижно, как будто врывшись копытами в землю, тяжело вы-
пуская пламенное дыхание из красных, дымящихся ноздрей, весь дрожа, как
лист, мелкой дрожью и словно остолбенев от оскорбления и злости за нена-
казанную дерзость ребенка. Кругом меня раздавались крики смятения, удив-
ления, испуга.
В эту минуту блуждавший взгляд мой встретился со взглядом m-me M*,
встревоженной, побледневшей, и - я не могу забыть этого мгновения - вмиг
все лицо мое облилось румянцем, зарделось, загорелось как огонь; я уж не
знаю, что со мной сделалось, но, смущенный и испуганный собственным сво-
им ощущением, я робко опустил глаза в землю. Но мой взгляд был замечен,
пойман, украден у меня. Все глаза обратились к m-me M*, и, застигнутая
всеобщим вниманием врасплох, она вдруг сама, как дитя, закраснелась от
какого-то противовольного и наивного чувства и через силу, хотя весьма
неудачно, старалась подавить свою краску смехом...
Все это, если взглянуть со стороны, конечно, было очень смешно; но в
это мгновение одна пренаивная и нежданная выходка спасла меня от всеоб-
щего смеха, придав особый колорит всему приключению. Виновница всей су-
матохи, та, которая до сих пор была непримиримым врагом моим, прекрасная
тиранка моя, вдруг бросилась ко мне обнимать и целовать меня. Она смот-
рела, не веря глазам своим, когда я осмелился принять ее вызов и поднять
перчатку, которую она бросила мне, взглянув на m-me M*. Она чуть не
умерла за меня от страха и укоров совести, когда я летал на Танкреде;
теперь же, когда все было кончено и особенно когда она поймала, вместе с
другими, мой взгляд, брошенный на m-me M*, мое смущение, мою внезапную
краску, когда, наконец, удалось ей придать этому мгновению, по романти-
ческому настроению своей легкодумной головки, какую-то новую, потаенную,
недосказанную мысль, - теперь, после всего этого, она пришла в такой
восторг от моего "рыцарства", что бросилась ко мне и прижала меня к гру-
ди своей, растроганная, гордая за меня, радостная. Через минуту она под-
няла на всех толпившихся около нас обоих самое наивное, самое строгое
личико, на котором дрожали и светились две маленькие хрустальные слезин-
ки, и серьезным, важным голоском, какого от нее никогда не слыхали, ска-
зала, указав на меня: "Mais c'est tres serieux, messieurs, ne riez рas!"
- не замечая того, что все стоят перед нею как завороженные, залюбовав-
шись на ее светлый восторг. Все это неожиданное, быстрое движение ее,
это серьезное личико, эта простодушная наивность, эти не подозреваемые
до сих пор сердечные слезы, накипевшие в ее вечно смеющихся глазках, бы-
ли в ней таким неожиданным дивом, что все стояли перед нею как будто на-
электризированные ее взглядом, скорым, огневым словом и жестом. Каза-
лось, никто не мог свести с нее глаз, боясь опустить эту редкую минуту в
ее вдохновенном лице. Даже сам хозяин наш покраснел как тюльпан, и уве-
ряют, будто бы слышали, как он потом признавался, что, "к стыду своему",
чуть ли не целую минуту был влюблен в свою п