са и, сгорев как по-
рох, закрыв лицо руками, бросился вон, выбил в дверях поднос из рук вхо-
дившего лакея и полетел наверх, в свою комнату. Я вырвал из дверей ключ,
торчавший наружу, и заперся изнутри. Сделал я хорошо, потому что за мною
была погоня. Не прошло минуты, как мои двери осадила целая ватага самых
хорошеньких из всех наших дам. Я слышал их звонкий смех, частый говор,
их заливавшиеся голоса; они щебетали все разом, как ласточки. Все они,
все до одной, просили, умоляли меня отворить хоть на одну минуту; кля-
лись, что не будет мне ни малейшего зла, а только зацелуют они меня все-
го в прах. Но... что ж могло быть ужаснее еще этой новой угрозы? Я
только горел от стыда за моею дверью, спрятав в подушки лицо, и не от-
пер, даже не отозвался. Они еще долго стучались и молили меня, но я был
бесчувствен и глух, как одиннадцатилетний.
Ну, что ж теперь делать? все открыто, все обнаружилось, все, что я
так ревниво сберегал и таил... На меня падет вечный стыд и позор!.. По
правде, я и сам не умел назвать того, за что так страшился и что хотел
бы я скрыть; но ведь, однако ж, я страшился чего-то, за обнаружение это-
го чего-то я трепетал до сих пор как листочек. Одного только я не знал
до этой минуты, что оно такое: годится оно или не годится, славно или
позорно, похвально или не похвально? Теперь же, в мучениях и насильной
тоске, узнал, что оно смешно и стыдно! Инстинктом чувствовал я в то же
время, что такой приговор и ложен, и бесчеловечен, и груб; но я был раз-
бит, уничтожен; процесс сознания как бы остановился и запутался во мне;
я не мог ни противостать этому приговору, ни даже обсудить его хоро-
шенько: я был отуманен; слышал только, что мое сердце бесчеловечно,
бесстыдно уязвлено, и заливался бессильными слезами. Я был раздражен; во
мне кипели негодование и ненависть, которой я доселе не знал никогда,
потому что только в первый раз в жизни испытал серьезное горе, оскорбле-
ние, обиду; и все это было действительно так, без всяких преувеличений.
Во мне, в ребенке, было грубо затронуто первое, неопытное еще, необразо-
вавшееся чувство, был так рано обнажен и поруган первый благоуханный
девственный стыд и осмеяно первое и, может быть, очень серьезное эстети-
ческое впечатление. Конечно, насмешники мои многого не знали и не пред-
чувствовали в моих мучениях. Наполовину входило сюда одно сокровенное
обстоятельство, которого сам я и не успел и как-то пугался до сих пор
разбирать. В тоске и в отчаянии продолжал я лежать на своей постели, ук-
рыв в подушки лицо; и жар и дрожь обливали меня попеременно. Меня мучили
два вопроса: что такое видела и что именно могла увидать негодная блон-
динка сегодня в роще между мною и m-me M*? И, наконец, второй воп-
рос:как, какими глазами, каким средством могу я взглянуть теперь в лицо
m-me M* и не погибнуть в ту же минуту, на том же месте от стыда и отчая-
ния.
Необыкновенный шум на дворе вызвал наконец меня из полубеспамятства,
в котором я находился. Я встал и подошел к окну. Весь двор был загромож-
ден экипажами, верховыми лошадьми и суетившимися слугами. Казалось, все
уезжали; несколько всадников уже сидели на конях; другие гости размеща-
лись по экипажам... Тут вспомнил я о предстоявшей поездке, и вот, ма-
ло-помалу, беспокойство начало проникать в мое сердце; я пристально на-
чал выглядывать на дворе своего клепера; но клепера не было, - стало
быть, обо мне поза
рох, закрыв лицо руками, бросился вон, выбил в дверях поднос из рук вхо-
дившего лакея и полетел наверх, в свою комнату. Я вырвал из дверей ключ,
торчавший наружу, и заперся изнутри. Сделал я хорошо, потому что за мною
была погоня. Не прошло минуты, как мои двери осадила целая ватага самых
хорошеньких из всех наших дам. Я слышал их звонкий смех, частый говор,
их заливавшиеся голоса; они щебетали все разом, как ласточки. Все они,
все до одной, просили, умоляли меня отворить хоть на одну минуту; кля-
лись, что не будет мне ни малейшего зла, а только зацелуют они меня все-
го в прах. Но... что ж могло быть ужаснее еще этой новой угрозы? Я
только горел от стыда за моею дверью, спрятав в подушки лицо, и не от-
пер, даже не отозвался. Они еще долго стучались и молили меня, но я был
бесчувствен и глух, как одиннадцатилетний.
Ну, что ж теперь делать? все открыто, все обнаружилось, все, что я
так ревниво сберегал и таил... На меня падет вечный стыд и позор!.. По
правде, я и сам не умел назвать того, за что так страшился и что хотел
бы я скрыть; но ведь, однако ж, я страшился чего-то, за обнаружение это-
го чего-то я трепетал до сих пор как листочек. Одного только я не знал
до этой минуты, что оно такое: годится оно или не годится, славно или
позорно, похвально или не похвально? Теперь же, в мучениях и насильной
тоске, узнал, что оно смешно и стыдно! Инстинктом чувствовал я в то же
время, что такой приговор и ложен, и бесчеловечен, и груб; но я был раз-
бит, уничтожен; процесс сознания как бы остановился и запутался во мне;
я не мог ни противостать этому приговору, ни даже обсудить его хоро-
шенько: я был отуманен; слышал только, что мое сердце бесчеловечно,
бесстыдно уязвлено, и заливался бессильными слезами. Я был раздражен; во
мне кипели негодование и ненависть, которой я доселе не знал никогда,
потому что только в первый раз в жизни испытал серьезное горе, оскорбле-
ние, обиду; и все это было действительно так, без всяких преувеличений.
Во мне, в ребенке, было грубо затронуто первое, неопытное еще, необразо-
вавшееся чувство, был так рано обнажен и поруган первый благоуханный
девственный стыд и осмеяно первое и, может быть, очень серьезное эстети-
ческое впечатление. Конечно, насмешники мои многого не знали и не пред-
чувствовали в моих мучениях. Наполовину входило сюда одно сокровенное
обстоятельство, которого сам я и не успел и как-то пугался до сих пор
разбирать. В тоске и в отчаянии продолжал я лежать на своей постели, ук-
рыв в подушки лицо; и жар и дрожь обливали меня попеременно. Меня мучили
два вопроса: что такое видела и что именно могла увидать негодная блон-
динка сегодня в роще между мною и m-me M*? И, наконец, второй воп-
рос:как, какими глазами, каким средством могу я взглянуть теперь в лицо
m-me M* и не погибнуть в ту же минуту, на том же месте от стыда и отчая-
ния.
Необыкновенный шум на дворе вызвал наконец меня из полубеспамятства,
в котором я находился. Я встал и подошел к окну. Весь двор был загромож-
ден экипажами, верховыми лошадьми и суетившимися слугами. Казалось, все
уезжали; несколько всадников уже сидели на конях; другие гости размеща-
лись по экипажам... Тут вспомнил я о предстоявшей поездке, и вот, ма-
ло-помалу, беспокойство начало проникать в мое сердце; я пристально на-
чал выглядывать на дворе своего клепера; но клепера не было, - стало
быть, обо мне поза