этих
учащихся юношей. В классе торжественная тишина. Принц Наполеон
либеральничает, принц не согласен с правительством, по его мнению, надо
то-то и то-то. Принц осуждает правительство, одним словом, говорится то
самое, что (предполагается) могли бы высказать эти же самые милые дети,
если б гувернер хоть на минутку вышел из класса. Разумеется, и тут в меру;
да и предположение нелепое, потому что все эти милые дети до того мило
воспитаны, что даже и не пошевелятся, если б гувернер даже на целую неделю
от них отлучился. И вот, когда принц Наполеон кончает, встает гувернер и
торжественно объявляет, что сочинение на заданную тему "Воcход солнца" было
отлично развито и обработано почтенным оратором. Мы удивлялись таланту,
красноречивым мыслям и благонравию всемилостивейшего принца... Мы готовы
выдать книжку за прилежание и успехи в науках, но... и т.д., то есть все,
что было сказано прежде; разумеется, весь класс аплодирует с восторгом,
доходящим до неистовства, принца уводят домой, благонравные ученики
расходятся из класса, как настоящие благонравные паиньки, а вечером гуляют
с эпузами в Палерояле, прислушиваясь к плеску струй благодетельных
фонтанчиков и т.д., и т.д., и т.д., одним словом, порядок заведен
удивительный.
Однажды мы заблудились в lа salle de pas perdus и вместо отделения,
где судятся уголовные процессы, попали в отделение гражданских процессов.
Курчавый адвокат в мантии и в шапке говорил речь и сыпал перлами
красноречия. Президент, судьи, адвокаты, слушатели плавали в восторге. Была
благоговейная тишина; мы вошли на цыпочках. Дело шло об одном наследстве; в
дело замешаны были отцы-пустынники. Отцы-пустынники поминутно замешиваются
теперь в процессы, преимущественно по наследствам. Самые скандальные, самые
гадкие происшествия выводятся наружу; но публика молчит и очень мало
скандализируется, потому что отцы-пустынники имеют теперь значительную
власть, а буржуа чрезвычайно благонравен. Отцы все более и более
останавливаются на том мнении, что капитальчик лучше всего, всех этих
мечтаний и прочего, и что как поприкопишь деньжонок, так и силу можно
иметь, а то что красноречие-то! Красноречием одним теперь не возьмешь. Но
они в последнем случае, на мой взгляд, немного ошибаются. Конечно,
капитальчик - всеблагое дело, но и красноречием много можно сделать с
французом. Эпузы по преимуществу поддаются отцам-пустынникам, даже теперь
гораздо более, чем замечалось прежде. Есть надежда, что и буржуа на это
поворотит. В процессе изъяснялось, как пустынники долголетним, хитрым, даже
ученым (у них есть для этого наука) тяготеньем отяготели над душой одной
прекрасной и весьма денежной дамы, как они соблазнили ее идти жить к себе в
монастырь, как там пугали ее до болезни, до истерики разными страхами и все
с расчетом, с ученою постепенностью. Как, наконец, довели ее до болезни, до
идиотства, представили ей, наконец, что видеться с родственниками великий
грех перед господом богом, и мало-помалу удалили совершенно родственников.
"Даже ее племянница, эта девственная, младенческая душа, пятнадцатилетний
ангел чистоты и невинности, даже и она не смела войти в келью своей
обожаемой тетки, которая ее любила более всего на свете и которая уже не
могла вследствие коварных ухищрений обнять ее и облобызать ее front
virginal, где восседал белый ангел невинности"... Одним словом, все в этом
роде; было удивительно хорошо. Говоривший адвокат сам, видимо, таял от
радости, что он умеет так хорошо говорить
учащихся юношей. В классе торжественная тишина. Принц Наполеон
либеральничает, принц не согласен с правительством, по его мнению, надо
то-то и то-то. Принц осуждает правительство, одним словом, говорится то
самое, что (предполагается) могли бы высказать эти же самые милые дети,
если б гувернер хоть на минутку вышел из класса. Разумеется, и тут в меру;
да и предположение нелепое, потому что все эти милые дети до того мило
воспитаны, что даже и не пошевелятся, если б гувернер даже на целую неделю
от них отлучился. И вот, когда принц Наполеон кончает, встает гувернер и
торжественно объявляет, что сочинение на заданную тему "Воcход солнца" было
отлично развито и обработано почтенным оратором. Мы удивлялись таланту,
красноречивым мыслям и благонравию всемилостивейшего принца... Мы готовы
выдать книжку за прилежание и успехи в науках, но... и т.д., то есть все,
что было сказано прежде; разумеется, весь класс аплодирует с восторгом,
доходящим до неистовства, принца уводят домой, благонравные ученики
расходятся из класса, как настоящие благонравные паиньки, а вечером гуляют
с эпузами в Палерояле, прислушиваясь к плеску струй благодетельных
фонтанчиков и т.д., и т.д., и т.д., одним словом, порядок заведен
удивительный.
Однажды мы заблудились в lа salle de pas perdus и вместо отделения,
где судятся уголовные процессы, попали в отделение гражданских процессов.
Курчавый адвокат в мантии и в шапке говорил речь и сыпал перлами
красноречия. Президент, судьи, адвокаты, слушатели плавали в восторге. Была
благоговейная тишина; мы вошли на цыпочках. Дело шло об одном наследстве; в
дело замешаны были отцы-пустынники. Отцы-пустынники поминутно замешиваются
теперь в процессы, преимущественно по наследствам. Самые скандальные, самые
гадкие происшествия выводятся наружу; но публика молчит и очень мало
скандализируется, потому что отцы-пустынники имеют теперь значительную
власть, а буржуа чрезвычайно благонравен. Отцы все более и более
останавливаются на том мнении, что капитальчик лучше всего, всех этих
мечтаний и прочего, и что как поприкопишь деньжонок, так и силу можно
иметь, а то что красноречие-то! Красноречием одним теперь не возьмешь. Но
они в последнем случае, на мой взгляд, немного ошибаются. Конечно,
капитальчик - всеблагое дело, но и красноречием много можно сделать с
французом. Эпузы по преимуществу поддаются отцам-пустынникам, даже теперь
гораздо более, чем замечалось прежде. Есть надежда, что и буржуа на это
поворотит. В процессе изъяснялось, как пустынники долголетним, хитрым, даже
ученым (у них есть для этого наука) тяготеньем отяготели над душой одной
прекрасной и весьма денежной дамы, как они соблазнили ее идти жить к себе в
монастырь, как там пугали ее до болезни, до истерики разными страхами и все
с расчетом, с ученою постепенностью. Как, наконец, довели ее до болезни, до
идиотства, представили ей, наконец, что видеться с родственниками великий
грех перед господом богом, и мало-помалу удалили совершенно родственников.
"Даже ее племянница, эта девственная, младенческая душа, пятнадцатилетний
ангел чистоты и невинности, даже и она не смела войти в келью своей
обожаемой тетки, которая ее любила более всего на свете и которая уже не
могла вследствие коварных ухищрений обнять ее и облобызать ее front
virginal, где восседал белый ангел невинности"... Одним словом, все в этом
роде; было удивительно хорошо. Говоривший адвокат сам, видимо, таял от
радости, что он умеет так хорошо говорить