, таял президент, таяла публика.
Отцы-пустынники проиграли сражение единственно вследствие красноречия. Они,
конечно, не унывают. Проиграли одно, выиграют пятнадцать.
- Кто адвокат? - спросил я одного молодого студента, бывшего в числе
благоговевших слушателей. Студентов тут было множество, и все такие
благонравные. Он посмотрел на меня с изумлением.
- Jules Favre! - ответил он наконец с таким презрительным сожалением,
что я, конечно, сконфузился. Таким образом, я имел случай познакомиться с
цветами французского красноречия, так сказать, в самом главном его
источнике.
Но источников этих бездна. Буржуа проеден до конца ногтей
красноречием. Однажды мы вошли в Пантеон поглядеть на великих людей. Время
было неурочное, и с нас спросили два франка. Затем дряхлый и почтенный
инвалид взял ключи и повел нас в церковные склепы. Дорогой он говорил все
еще как человек, немного только шамкая за недостатком зубов. Но, сойдя в
склепы, немедленно запел, только что подвел нас к первой гробнице:
- Сi-git Voltaire, - Вольтер, сей великий гений прекрасной Франции. Он
искоренял предрассудки, уничтожал невежество, боролся с ангелом тьмы и
держал светильник просвещения. В своих трагедиях он достигнул великого,
хотя Франция уже имела Корнеля.
Он говорил, очевидно, по заученному. Кто-нибудь когда-нибудь написал
ему на бумажке рацею, и он ее вытвердил на всю жизнь; даже удовольствие
засияло на его старом добродушном лице, когда он начал перед нами
выкладывать свой высокий слог..
- Сi-git Jean Jacques Rousseau, - продолжал он, подходя к другой
гробнице, - Jean Jасques, l'homme de la nature et de la verite!
Мне стало вдруг смешно. Высоким слогом все можно опошлить. Да и видно
было, что бедный старик, говоря об nature и verite, решительно не понимал,
о чем идет речь.
- Странно! - сказал я ему. - Из этих двух великих людей один всю жизнь
называл другого лгуном и дурным человеком, а другой называл первого просто
дураком. И вот они сошлись здесь почти рядом.
- Мсье, мсье! - заметил было инвалид, желая что-то возразить, но,
однако ж, не возразил и поскорей повел нас еще к гробнице.
- Сi-git Lannes, маршал Ланн, - запел он еще раз, - один из величайших
героев, которыми обладала Франция, столь обильно наделенная героями. Это
был не только великий маршал, искуснейший предводитель войск, исключая
великого императора, но он пользовался еще высшим благополучием. Он был
другом...
- Ну да, это был друг Наполеона, - сказал я, желая сократить речь.
- Мсье! Позвольте говорить мне, - прервал инвалид как будто несколько
обиженным голосом.
- Говорите, говорите, я слушаю.
- Но он пользовался еще высшим благополучием. Он был другом великого
императора. Никто другой из всех его маршалов не имел счастья сделаться
другом великого человека. Один маршал Ланн удостоился сей великой чести.
Когда он умирал на поле сражения за свое отечество...
- Ну да, ему оторвало ядром обе ноги.
- Мсье, мсье! позвольте же мне самому говорить, - вскричал инвалид
почти жалобным голосом. - Вы, может быть, и знаете это все... Но позвольте
и мне рассказать!
Чудаку ужасно хотелось самому рассказать, хотя бы мы все это и прежде
знали.
- Когда он умирал, - подхватил он снова, - на поле сражения за свое
отечество, тогда император, пораженный в самое сердце и оплакивая великую
потерю...
- Пришел к нему проститься, - дернуло меня пр
Отцы-пустынники проиграли сражение единственно вследствие красноречия. Они,
конечно, не унывают. Проиграли одно, выиграют пятнадцать.
- Кто адвокат? - спросил я одного молодого студента, бывшего в числе
благоговевших слушателей. Студентов тут было множество, и все такие
благонравные. Он посмотрел на меня с изумлением.
- Jules Favre! - ответил он наконец с таким презрительным сожалением,
что я, конечно, сконфузился. Таким образом, я имел случай познакомиться с
цветами французского красноречия, так сказать, в самом главном его
источнике.
Но источников этих бездна. Буржуа проеден до конца ногтей
красноречием. Однажды мы вошли в Пантеон поглядеть на великих людей. Время
было неурочное, и с нас спросили два франка. Затем дряхлый и почтенный
инвалид взял ключи и повел нас в церковные склепы. Дорогой он говорил все
еще как человек, немного только шамкая за недостатком зубов. Но, сойдя в
склепы, немедленно запел, только что подвел нас к первой гробнице:
- Сi-git Voltaire, - Вольтер, сей великий гений прекрасной Франции. Он
искоренял предрассудки, уничтожал невежество, боролся с ангелом тьмы и
держал светильник просвещения. В своих трагедиях он достигнул великого,
хотя Франция уже имела Корнеля.
Он говорил, очевидно, по заученному. Кто-нибудь когда-нибудь написал
ему на бумажке рацею, и он ее вытвердил на всю жизнь; даже удовольствие
засияло на его старом добродушном лице, когда он начал перед нами
выкладывать свой высокий слог..
- Сi-git Jean Jacques Rousseau, - продолжал он, подходя к другой
гробнице, - Jean Jасques, l'homme de la nature et de la verite!
Мне стало вдруг смешно. Высоким слогом все можно опошлить. Да и видно
было, что бедный старик, говоря об nature и verite, решительно не понимал,
о чем идет речь.
- Странно! - сказал я ему. - Из этих двух великих людей один всю жизнь
называл другого лгуном и дурным человеком, а другой называл первого просто
дураком. И вот они сошлись здесь почти рядом.
- Мсье, мсье! - заметил было инвалид, желая что-то возразить, но,
однако ж, не возразил и поскорей повел нас еще к гробнице.
- Сi-git Lannes, маршал Ланн, - запел он еще раз, - один из величайших
героев, которыми обладала Франция, столь обильно наделенная героями. Это
был не только великий маршал, искуснейший предводитель войск, исключая
великого императора, но он пользовался еще высшим благополучием. Он был
другом...
- Ну да, это был друг Наполеона, - сказал я, желая сократить речь.
- Мсье! Позвольте говорить мне, - прервал инвалид как будто несколько
обиженным голосом.
- Говорите, говорите, я слушаю.
- Но он пользовался еще высшим благополучием. Он был другом великого
императора. Никто другой из всех его маршалов не имел счастья сделаться
другом великого человека. Один маршал Ланн удостоился сей великой чести.
Когда он умирал на поле сражения за свое отечество...
- Ну да, ему оторвало ядром обе ноги.
- Мсье, мсье! позвольте же мне самому говорить, - вскричал инвалид
почти жалобным голосом. - Вы, может быть, и знаете это все... Но позвольте
и мне рассказать!
Чудаку ужасно хотелось самому рассказать, хотя бы мы все это и прежде
знали.
- Когда он умирал, - подхватил он снова, - на поле сражения за свое
отечество, тогда император, пораженный в самое сердце и оплакивая великую
потерю...
- Пришел к нему проститься, - дернуло меня пр