о он действительно ежится, и
побаивается, но если подвести итог, то буржуа совершенно благоденствует.
Хоть он и сам обманывает себя, хоть и докладывает себе поминутно, что все
обстоит благополучно, но, однако ж, это нисколько не мешает наружной его
самоуверенности. Мало того: даже и внутри он ужасно самоуверен, когда
разыграется. Как все это в нем уживается вместе - действительно задача, но
это так. Вообще буржуа очень глуп, но у него ум какой-то коротенький, как
будто отрывками. У него ужасно много запасено готовых понятий, точно дров
на зиму, и он серьезно намеревается прожить с ними хоть тысячу лет.
Впрочем, что же тысячу лет: про тысячу лет буржуа заговаривает редко,
только разве когда впадает в красноречие. "Аpres moi le deluge" гораздо
употребительнее и чаще прилагается к делу. И какое ко всему равнодушие,
какие мимолетные, пустые интересы. Мне случалось в Париже бывать в
обществе, в доме, где в мое время перебывало множество людей. Точно все они
как будто боятся и заговорить о чем-нибудь необыденном, о чем-нибудь не так
мелочном, о каких-нибудь всеобщих интересах, ну там о каких бы то ни было
общественных интересах. Тут не мог, мне кажется, быть страх шпионов, тут
просто все разучились о чем-нибудь мыслить и говорить посерьезнее. Впрочем,
встречались тут люди, которые ужасно интересовались, какое впечатление на
меня произвел Париж, насколько я благоговею, насколько я удивлен,
раздавлен, уничтожен. Француз до сих пор думает, что он способен
нравственно давить и уничтожать. Это тоже довольно забавный признак.
Особенно я помню одного премилого, прелюбезного, предобрейшего старичка,
которого я искренно полюбил. Он так и заглядывал мне в глаза, выспрашивая
мое мнение о Париже, и ужасно огорчался, когда я не изъявлял особенного
восторга. Даже страдание изображалось на добром лице его, - буквально
страдание, я не преувеличиваю. О милый m-r Lе М-rе! Француза, то есть
парижанина (потому что ведь, в сущности, все французы парижане), никогда не
разуверишь в том, что он не первый человек на всем земном шаре. Впрочем, о
всем земном шаре, кроме Парижа, он весьма мало знает. Да и знать-то очень
не хочет. Это уж национальное свойство и даже самое характеристичное. Но
самое характеристичное свойство француза - это красноречие. Любовь к
красноречию в нем неугасима и с годами разгорается все больше и больше. Мне
бы ужасно хотелось узнать, когда именно началась во Франции эта любовь к
красноречию. Разумеется, главное началось с Людовика ХIV. Замечательно, что
во Франции все началось с Людовика ХIV, право так. Но всего замечательнее,
что и во всей Европе все началось с Людовика ХIV. И чем взял этот король, -
понять не могу! Ведь не особенно же он выше всех прежних других королей.
Разве тем, что первый сказал: "l'Etat c'est moi". Это ужасно понравилось,
это всю Европу тогда облетело. Я думаю, одним этим-то словцом он и
прославился. Даже у нас оно удивительно скоро стало известно.
Национальнейший государь был этот Людовик ХIV, вполне во французском духе,
так что я даже и не понимаю, как это во Франции могли случиться все эти
маленькие шалости... ну вот в конце прошлого столетия. Пошалили и
воротились к прежнему духу; на то идет; но красноречие, красноречие, о -
это камень преткновения для парижанина. Он все готов забыть из прежнего,
все, все, готов вести самые благоразумные разговоры и быть самым послушным
и прилежным мальчиком, но красноречия, одного только красноречия он до сих
пор никак не может забыть
побаивается, но если подвести итог, то буржуа совершенно благоденствует.
Хоть он и сам обманывает себя, хоть и докладывает себе поминутно, что все
обстоит благополучно, но, однако ж, это нисколько не мешает наружной его
самоуверенности. Мало того: даже и внутри он ужасно самоуверен, когда
разыграется. Как все это в нем уживается вместе - действительно задача, но
это так. Вообще буржуа очень глуп, но у него ум какой-то коротенький, как
будто отрывками. У него ужасно много запасено готовых понятий, точно дров
на зиму, и он серьезно намеревается прожить с ними хоть тысячу лет.
Впрочем, что же тысячу лет: про тысячу лет буржуа заговаривает редко,
только разве когда впадает в красноречие. "Аpres moi le deluge" гораздо
употребительнее и чаще прилагается к делу. И какое ко всему равнодушие,
какие мимолетные, пустые интересы. Мне случалось в Париже бывать в
обществе, в доме, где в мое время перебывало множество людей. Точно все они
как будто боятся и заговорить о чем-нибудь необыденном, о чем-нибудь не так
мелочном, о каких-нибудь всеобщих интересах, ну там о каких бы то ни было
общественных интересах. Тут не мог, мне кажется, быть страх шпионов, тут
просто все разучились о чем-нибудь мыслить и говорить посерьезнее. Впрочем,
встречались тут люди, которые ужасно интересовались, какое впечатление на
меня произвел Париж, насколько я благоговею, насколько я удивлен,
раздавлен, уничтожен. Француз до сих пор думает, что он способен
нравственно давить и уничтожать. Это тоже довольно забавный признак.
Особенно я помню одного премилого, прелюбезного, предобрейшего старичка,
которого я искренно полюбил. Он так и заглядывал мне в глаза, выспрашивая
мое мнение о Париже, и ужасно огорчался, когда я не изъявлял особенного
восторга. Даже страдание изображалось на добром лице его, - буквально
страдание, я не преувеличиваю. О милый m-r Lе М-rе! Француза, то есть
парижанина (потому что ведь, в сущности, все французы парижане), никогда не
разуверишь в том, что он не первый человек на всем земном шаре. Впрочем, о
всем земном шаре, кроме Парижа, он весьма мало знает. Да и знать-то очень
не хочет. Это уж национальное свойство и даже самое характеристичное. Но
самое характеристичное свойство француза - это красноречие. Любовь к
красноречию в нем неугасима и с годами разгорается все больше и больше. Мне
бы ужасно хотелось узнать, когда именно началась во Франции эта любовь к
красноречию. Разумеется, главное началось с Людовика ХIV. Замечательно, что
во Франции все началось с Людовика ХIV, право так. Но всего замечательнее,
что и во всей Европе все началось с Людовика ХIV. И чем взял этот король, -
понять не могу! Ведь не особенно же он выше всех прежних других королей.
Разве тем, что первый сказал: "l'Etat c'est moi". Это ужасно понравилось,
это всю Европу тогда облетело. Я думаю, одним этим-то словцом он и
прославился. Даже у нас оно удивительно скоро стало известно.
Национальнейший государь был этот Людовик ХIV, вполне во французском духе,
так что я даже и не понимаю, как это во Франции могли случиться все эти
маленькие шалости... ну вот в конце прошлого столетия. Пошалили и
воротились к прежнему духу; на то идет; но красноречие, красноречие, о -
это камень преткновения для парижанина. Он все готов забыть из прежнего,
все, все, готов вести самые благоразумные разговоры и быть самым послушным
и прилежным мальчиком, но красноречия, одного только красноречия он до сих
пор никак не может забыть