зете такую
корреспонденцию? Где вы встретите в печати подобную лесть, кроме Франции? Я
именно потому и говорю о духе нации, что не одна газета так толкует, а
почти все такие же в таком же точно роде, кроме двух-трех не совсем
зависимых.
Сидел я раз за одним табльдотом - это уж было не во Франции, а в
Италии, но за табльдотом было много французов. Толковали о Гарибальди.
Тогда везде толковали о Гарибальди. Это было недели за две до Аспромонте.
Разумеется, говорили загадочно; иные молчали и не хотели совсем
высказываться; другие качали головами. Общий смысл разговора был тот, что
Гарибальди затеял дело рискованное, даже неблагоразумное; но, конечно,
высказывали это мнение с недоговорками, потому что Гарибальди - человек до
того всем не в уровень, что у него, пожалуй, и выйдет благоразумно даже и
то, что по обыкновенным соображениям выходит слишком рискованным.
Мало-помалу перешли собственно к личности Гарибальди. Стали перечислять его
качества - приговор был довольно благоприятный для итальянского героя.
- Нет, я одному только в нем удивляюсь, - громко проговорил один
француз, приятной и внушительной наружности, лет тридцати и с отпечатком на
лице того необыкновенного благородства, которое до нахальства бросается вам
в глаза во всех французах. - Одно только обстоятельство меня в нем наиболее
удивляет!
Разумеется, все с любопытством обратились к оратору.
Новое качество, открытое в Гарибальди, долженствовало быть для всех
интересным.
- В шестидесятом году, некоторое время, в Неаполе, он пользовался
неограниченною и самою бесконтрольною властью. В руках у него была сумма в
двадцать миллионов казенных денег! В этой сумме он никому не давал отчета!
Он мог взять и утаить сколько угодно из этой суммы, и никто бы с него не
спросил! Он не утаил ничего и сдал правительству все счетом до последнего
су. Это почти невероятно!!
Даже глаза его разгорелись, когда он говорил о двадцати миллионах
франков.
Про Гарибальди, конечно, можно рассказывать все что угодно. Но
сопоставить имя Гарибальди с хаптурками из казенного мешка - это,
разумеется, мог сделать только один француз.
И как наивно, как чистосердечно он это проговорил. За чистосердечие,
разумеется, все прощается, даже утраченная способность пониманья и чутья
настоящей чести; но, заглянув в лицо, так и заигравшее при воспоминании о
двадцати миллионах, я совершенно нечаянно подумал:
"А что, брат, если б ты вместо Гарибальди находился тогда при казенном
мешке!"
Вы скажете мне, что это опять неправда, что все это только частные
случаи, что и у нас точно так же происходит и что не могу же я ручаться за
всех французов. Конечно, так, я и не говорю про всех. Везде есть
неизъяснимое благородство, а у нас, может быть, даже и гораздо хуже бывало.
Но в добродетель-то, в добродетель-то зачем возводить? Знаете что? Можно
быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять; а тут ведь очень много
честных людей, но зато чутье чести совершенно потеряли и потому подличают,
не ведая, что творят, из добродетели. Первое, разумеется, порочнее, но
последнее, как хотите, презрительней. Такой катехизис о добродетелях
составляет худой симптом в жизни нации, Ну, а насчет частных случаев я не
хочу с вами спорить. Даже вся нация-то состоит ведь из одних только частных
случаев, не правда ли?
Даже я вот что думаю. Я, может быть, ошибся и в том, что буржуа
ежится, что он все еще чего-то боится. Ежится-т
корреспонденцию? Где вы встретите в печати подобную лесть, кроме Франции? Я
именно потому и говорю о духе нации, что не одна газета так толкует, а
почти все такие же в таком же точно роде, кроме двух-трех не совсем
зависимых.
Сидел я раз за одним табльдотом - это уж было не во Франции, а в
Италии, но за табльдотом было много французов. Толковали о Гарибальди.
Тогда везде толковали о Гарибальди. Это было недели за две до Аспромонте.
Разумеется, говорили загадочно; иные молчали и не хотели совсем
высказываться; другие качали головами. Общий смысл разговора был тот, что
Гарибальди затеял дело рискованное, даже неблагоразумное; но, конечно,
высказывали это мнение с недоговорками, потому что Гарибальди - человек до
того всем не в уровень, что у него, пожалуй, и выйдет благоразумно даже и
то, что по обыкновенным соображениям выходит слишком рискованным.
Мало-помалу перешли собственно к личности Гарибальди. Стали перечислять его
качества - приговор был довольно благоприятный для итальянского героя.
- Нет, я одному только в нем удивляюсь, - громко проговорил один
француз, приятной и внушительной наружности, лет тридцати и с отпечатком на
лице того необыкновенного благородства, которое до нахальства бросается вам
в глаза во всех французах. - Одно только обстоятельство меня в нем наиболее
удивляет!
Разумеется, все с любопытством обратились к оратору.
Новое качество, открытое в Гарибальди, долженствовало быть для всех
интересным.
- В шестидесятом году, некоторое время, в Неаполе, он пользовался
неограниченною и самою бесконтрольною властью. В руках у него была сумма в
двадцать миллионов казенных денег! В этой сумме он никому не давал отчета!
Он мог взять и утаить сколько угодно из этой суммы, и никто бы с него не
спросил! Он не утаил ничего и сдал правительству все счетом до последнего
су. Это почти невероятно!!
Даже глаза его разгорелись, когда он говорил о двадцати миллионах
франков.
Про Гарибальди, конечно, можно рассказывать все что угодно. Но
сопоставить имя Гарибальди с хаптурками из казенного мешка - это,
разумеется, мог сделать только один француз.
И как наивно, как чистосердечно он это проговорил. За чистосердечие,
разумеется, все прощается, даже утраченная способность пониманья и чутья
настоящей чести; но, заглянув в лицо, так и заигравшее при воспоминании о
двадцати миллионах, я совершенно нечаянно подумал:
"А что, брат, если б ты вместо Гарибальди находился тогда при казенном
мешке!"
Вы скажете мне, что это опять неправда, что все это только частные
случаи, что и у нас точно так же происходит и что не могу же я ручаться за
всех французов. Конечно, так, я и не говорю про всех. Везде есть
неизъяснимое благородство, а у нас, может быть, даже и гораздо хуже бывало.
Но в добродетель-то, в добродетель-то зачем возводить? Знаете что? Можно
быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять; а тут ведь очень много
честных людей, но зато чутье чести совершенно потеряли и потому подличают,
не ведая, что творят, из добродетели. Первое, разумеется, порочнее, но
последнее, как хотите, презрительней. Такой катехизис о добродетелях
составляет худой симптом в жизни нации, Ну, а насчет частных случаев я не
хочу с вами спорить. Даже вся нация-то состоит ведь из одних только частных
случаев, не правда ли?
Даже я вот что думаю. Я, может быть, ошибся и в том, что буржуа
ежится, что он все еще чего-то боится. Ежится-т