куда. Один оборванец ругался с
другим оборванцем, и какой-то мертво-пьяный валялся поперек улицы.
Раскольников остановился у большой группы женщин. Они разговаривали сиплыми
голосами; все были в ситцевых платьях, в козловых башмаках и простоволосые.
Иным было лет за сорок, но были и лет по семнадцати, почти все с глазами
подбитыми.
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу...
Оттуда слышно было, как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу
разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт
каблуками. Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и
любопытно заглядывал с тротуара в сени.
Ты мой бутошник прикрасной
Ты не бей меня напрасно! -
разливался тоненький голос певца. Раскольникову ужасно захотелось
расслушать, что поют, точно в этом и было все дело.
"Не зайти ли? - подумал он. - Хохочут! Спьяну. А что ж, не напиться ли
пьяным?"
- Не зайдете, милый барин? - спросила одна из женщин довольно звонким
и не совсем еще осипшим голосом. Она была молода и даже не отвратительна -
одна из всей группы.
- Вишь, хорошенькая! - отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее.
Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился.
- Вы и сами прехорошенькие, - сказала она.
- Какие худые! - заметила басом другая, - из больницы, что ль
выписались?
- Кажись и генеральские дочки, а носы все курносые! - перебил вдруг
подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющейся харей.
- Вишь, веселье!
- Проходи, коль пришел!
- Пройду! Сласть!
И он кувыркнулся вниз.
Раскольников тронулся дальше.
- Послушайте, барин! - крикнула вслед девица.
- Что?
Она законфузилась.
- Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот
как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть
копеек на выпивку!
Раскольников вынул сколько вынулось: три пятака.
- Ах, какой добреющий барин!
- Как тебя зовут?
- А Дуклиду спросите.
- Нет уж, это что же, - вдруг заметила одна из группы, качая головой
на Дуклиду. - Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от
одной только совести провалилась...
Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка,
лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала
она спокойно и серьезно.
"Где это, - подумал Раскольников, идя далее, - где это я читал, как
один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если
бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой
площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, - а кругом будут
пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, - и
оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет,
вечность, - то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и
жить! Как бы ни жить - только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда!
Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет", - прибавил
он через минуту.
Он вышел на другую улицу: "Ба! "Хрустальный дворец"! Давеча Разумихин
говорил про "Хрустальный дворец". Только, чего бишь я хотел-то? Да,
прочесть!.. Зосимов говорил, что в газетах читал..."
- Газеты есть? - спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное
трактирное заведение о нескольких комнатах, впроч
другим оборванцем, и какой-то мертво-пьяный валялся поперек улицы.
Раскольников остановился у большой группы женщин. Они разговаривали сиплыми
голосами; все были в ситцевых платьях, в козловых башмаках и простоволосые.
Иным было лет за сорок, но были и лет по семнадцати, почти все с глазами
подбитыми.
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу...
Оттуда слышно было, как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу
разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт
каблуками. Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и
любопытно заглядывал с тротуара в сени.
Ты мой бутошник прикрасной
Ты не бей меня напрасно! -
разливался тоненький голос певца. Раскольникову ужасно захотелось
расслушать, что поют, точно в этом и было все дело.
"Не зайти ли? - подумал он. - Хохочут! Спьяну. А что ж, не напиться ли
пьяным?"
- Не зайдете, милый барин? - спросила одна из женщин довольно звонким
и не совсем еще осипшим голосом. Она была молода и даже не отвратительна -
одна из всей группы.
- Вишь, хорошенькая! - отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее.
Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился.
- Вы и сами прехорошенькие, - сказала она.
- Какие худые! - заметила басом другая, - из больницы, что ль
выписались?
- Кажись и генеральские дочки, а носы все курносые! - перебил вдруг
подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющейся харей.
- Вишь, веселье!
- Проходи, коль пришел!
- Пройду! Сласть!
И он кувыркнулся вниз.
Раскольников тронулся дальше.
- Послушайте, барин! - крикнула вслед девица.
- Что?
Она законфузилась.
- Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот
как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть
копеек на выпивку!
Раскольников вынул сколько вынулось: три пятака.
- Ах, какой добреющий барин!
- Как тебя зовут?
- А Дуклиду спросите.
- Нет уж, это что же, - вдруг заметила одна из группы, качая головой
на Дуклиду. - Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от
одной только совести провалилась...
Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка,
лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала
она спокойно и серьезно.
"Где это, - подумал Раскольников, идя далее, - где это я читал, как
один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если
бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой
площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, - а кругом будут
пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, - и
оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет,
вечность, - то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и
жить! Как бы ни жить - только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда!
Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет", - прибавил
он через минуту.
Он вышел на другую улицу: "Ба! "Хрустальный дворец"! Давеча Разумихин
говорил про "Хрустальный дворец". Только, чего бишь я хотел-то? Да,
прочесть!.. Зосимов говорил, что в газетах читал..."
- Газеты есть? - спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное
трактирное заведение о нескольких комнатах, впроч