о есть на уме! Что-то
неподвижное, тяготящее... Этого я очень боюсь; непременно!
- Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору
видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой
болезнью, письмо получил...
- Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А
заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного
пункта, от которого из себя выходит: это убийство...
- Да, да! - подхватил Разумихин, - очень заметил! Интересуется,
пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в
обморок упал.
- Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу.
Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться... Воспаления,
впрочем, не будет...
- Спасибо тебе! А я у Пашеньки тем временем подожду и буду наблюдать
через Настасью...
Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на
Настасью; но та еще медлила уходить.
- Чаю-то теперь выпьешь? - спросила она.
- После! Я спать хочу! Оставь меня...
Он судорожно отвернулся к стене; Настасья вышла.
VI
Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал
принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и
стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен;
не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все
последнее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного
спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое
намерение. "Сегодня же, сегодня же!.." - бормотал он про себя. Он понимал,
однако, что еще слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до
спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности; он,
впрочем, надеялся, что не упадет на улице. Одевшись совсем, во все новое,
он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман.
Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с
десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье. Затем тихо снял крючок,
вышел из комнаты, спустился по лестнице и заглянул в отворенную настежь
кухню: Настасья стояла к нему задом и, нагнувшись, раздувала хозяйский
самовар. Она ничего не слыхала. Да и кто мог предположить, что он уйдет?
Через минуту он был уже на улице.
Было часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя; но с
жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха.
Голова его слегка было начала кружиться; какая-то дикая энергия заблистала
вдруг в его воспаленных глазах и в его исхудалом бледно-желтом лице. Он не
знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: "что все это надо
кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не
воротится, потому что не хочет так жить". Как кончить? Чем кончить? Об этом
он не имел и понятия, да и думать не хотел. Он отгонял мысль: мысль терзала
его. Он только чувствовал и знал, что надо, чтобы все переменилось, так или
этак, "хоть как бы то ни было", повторял он с отчаянною, неподвижною
самоуверенностью и решимостью.
По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он
прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною
лавкой, стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма
чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре
девушке, лет пя
неподвижное, тяготящее... Этого я очень боюсь; непременно!
- Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору
видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой
болезнью, письмо получил...
- Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А
заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного
пункта, от которого из себя выходит: это убийство...
- Да, да! - подхватил Разумихин, - очень заметил! Интересуется,
пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в
обморок упал.
- Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу.
Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться... Воспаления,
впрочем, не будет...
- Спасибо тебе! А я у Пашеньки тем временем подожду и буду наблюдать
через Настасью...
Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на
Настасью; но та еще медлила уходить.
- Чаю-то теперь выпьешь? - спросила она.
- После! Я спать хочу! Оставь меня...
Он судорожно отвернулся к стене; Настасья вышла.
VI
Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал
принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и
стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен;
не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все
последнее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного
спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое
намерение. "Сегодня же, сегодня же!.." - бормотал он про себя. Он понимал,
однако, что еще слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до
спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности; он,
впрочем, надеялся, что не упадет на улице. Одевшись совсем, во все новое,
он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман.
Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с
десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье. Затем тихо снял крючок,
вышел из комнаты, спустился по лестнице и заглянул в отворенную настежь
кухню: Настасья стояла к нему задом и, нагнувшись, раздувала хозяйский
самовар. Она ничего не слыхала. Да и кто мог предположить, что он уйдет?
Через минуту он был уже на улице.
Было часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя; но с
жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха.
Голова его слегка было начала кружиться; какая-то дикая энергия заблистала
вдруг в его воспаленных глазах и в его исхудалом бледно-желтом лице. Он не
знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: "что все это надо
кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не
воротится, потому что не хочет так жить". Как кончить? Чем кончить? Об этом
он не имел и понятия, да и думать не хотел. Он отгонял мысль: мысль терзала
его. Он только чувствовал и знал, что надо, чтобы все переменилось, так или
этак, "хоть как бы то ни было", повторял он с отчаянною, неподвижною
самоуверенностью и решимостью.
По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он
прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною
лавкой, стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма
чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре
девушке, лет пя