тнадцати, одетой как барышня, в кринолине, в мантильке, в
перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было
старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным
голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки.
Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал,
вынул пятак и положил в руку девушке. Та вдруг пресекла пение на самой
чувствительной и высокой нотке, точно отрезала, резко крикнула шарманщику:
"будет!", и оба поплелись дальше, к следующей лавочке.
- Любите вы уличное пение? - обратился вдруг Раскольников к одному,
уже немолодому, прохожему, стоявшему рядом с ним у шарманки и имевшему вид
фланера. Тот дико посмотрел и удивился. - Я люблю, - продолжал
Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении
говорил, - я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой
осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и
больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без
ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают...
- Не знаю-с... Извините... - пробормотал господин, испуганный и
вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону
улицы.
Раскольников пошел прямо и вышел к тому углу на Сенной, где торговали
мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой; но теперь их не было.
Узнав место, он остановился, огляделся и оборотился к молодому парню в
красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз.
- Это мещанин ведь торгует тут на углу, с бабой, с женой, а?
- Всякие торгуют, - отвечал парень, свысока обмеривая Раскольникова.
- Как его зовут?
- Как крестили, так и зовут.
- Уж и ты не зарайский ли? Которой губернии?
Парень снова посмотрел на Раскольникова.
- У нас, ваше сиятельство, не губерния, а уезд, а ездил-то брат, а я
дома сидел, так и не знаю-с... Уж простите, ваше сиятельство, великодушно.
- Это харчевня, наверху-то?
- Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся... Люли!
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа
народа, все мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его
почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания на
него, и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал
и пошел направо, тротуаром, по направлению к В-му. Миновав площадь, он
попал в переулок...
Он и прежде проходил этим коротеньким переулком, делающим колено и
ведущим с площади в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по
всем этим местам, когда тошно становилось, "чтоб еще тошней было". Теперь
же он вошел, ни о чем не думая. Тут есть большой дом, весь под распивочными
и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали
женщины, одетые, как ходят "по соседству" - простоволосые и в одних
платьях. В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами,
преимущественно у сходов в нижний этаж, куда, по двум ступенькам, можно
было спускаться в разные весьма увеселительные заведения. В одном из них, в
эту минуту, шел стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни, и
было очень весело. Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на
ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали. Подле, на
мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось,
куда-то хотел войти, но как будто забыл
перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было
старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным
голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки.
Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал,
вынул пятак и положил в руку девушке. Та вдруг пресекла пение на самой
чувствительной и высокой нотке, точно отрезала, резко крикнула шарманщику:
"будет!", и оба поплелись дальше, к следующей лавочке.
- Любите вы уличное пение? - обратился вдруг Раскольников к одному,
уже немолодому, прохожему, стоявшему рядом с ним у шарманки и имевшему вид
фланера. Тот дико посмотрел и удивился. - Я люблю, - продолжал
Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении
говорил, - я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой
осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и
больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без
ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают...
- Не знаю-с... Извините... - пробормотал господин, испуганный и
вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону
улицы.
Раскольников пошел прямо и вышел к тому углу на Сенной, где торговали
мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой; но теперь их не было.
Узнав место, он остановился, огляделся и оборотился к молодому парню в
красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз.
- Это мещанин ведь торгует тут на углу, с бабой, с женой, а?
- Всякие торгуют, - отвечал парень, свысока обмеривая Раскольникова.
- Как его зовут?
- Как крестили, так и зовут.
- Уж и ты не зарайский ли? Которой губернии?
Парень снова посмотрел на Раскольникова.
- У нас, ваше сиятельство, не губерния, а уезд, а ездил-то брат, а я
дома сидел, так и не знаю-с... Уж простите, ваше сиятельство, великодушно.
- Это харчевня, наверху-то?
- Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся... Люли!
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа
народа, все мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его
почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания на
него, и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал
и пошел направо, тротуаром, по направлению к В-му. Миновав площадь, он
попал в переулок...
Он и прежде проходил этим коротеньким переулком, делающим колено и
ведущим с площади в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по
всем этим местам, когда тошно становилось, "чтоб еще тошней было". Теперь
же он вошел, ни о чем не думая. Тут есть большой дом, весь под распивочными
и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали
женщины, одетые, как ходят "по соседству" - простоволосые и в одних
платьях. В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами,
преимущественно у сходов в нижний этаж, куда, по двум ступенькам, можно
было спускаться в разные весьма увеселительные заведения. В одном из них, в
эту минуту, шел стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни, и
было очень весело. Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на
ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали. Подле, на
мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось,
куда-то хотел войти, но как будто забыл