звался Зосимов.
Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно
дышал.
- На все есть мера, - высокомерно продолжал Лужин, - экономическая
идея еще не есть приглашение к убийству, и если только предположить...
- А правда ль, что вы, - перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от
злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, - правда ль, что
вы сказали вашей невесте... в тот самый час, как от нее согласие получили,
что всего больше рады тому... что она нищая... потому что выгоднее брать
жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать... и попрекать тем, что она
вами облагодетельствована?..
- Милостивый государь! - злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь
вспыхнув и смешавшись, - милостивый государь... так исказить мысль!
Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или,
лучше сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и
я... подозреваю, кто... одним словом... эта стрела... одним словом, ваша
мамаша... Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих
превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в
мыслях... Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в
таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело... И
наконец... наконец...
- А знаете что? - вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и
смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, - знаете что?
- А что-с? - Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом.
Несколько секунд длилось молчание.
- А то, что если вы еще раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово...
о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу!
- Что с тобой! - крикнул Разумихин.
- А, так вот оно что-с! - Лужин побледнел и закусил губу. - Слушайте,
сударь, меня, - начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но
все-таки задыхаясь, - я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу
неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более. Многое я бы
мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с...
- Я не болен! - вскричал Раскольников.
- Тем паче-с...
- Убирайтесь к черту!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между
столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не
глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал
ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из
осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в
дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он
уносит с собой ужасное оскорбление.
- Можно ли, можно ли так? - говорил озадаченный Разумихин, качая
головой.
- Оставьте, оставьте меня все! - в исступлении вскричал Раскольников.
- Да оставите ли вы меня наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого,
никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один!
- Пойдем! - сказал Зосимов, кивнул Разумихину.
- Помилуй, да разве можно его так оставлять.
- Пойдем! - настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и
побежал догонять его.
- Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, - сказал Зосимов,
уже на лестнице. - Раздражать невозможно...
- Что с ним?
- Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего!
Давеча он был в силах... Знаешь, у него что-т
Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно
дышал.
- На все есть мера, - высокомерно продолжал Лужин, - экономическая
идея еще не есть приглашение к убийству, и если только предположить...
- А правда ль, что вы, - перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от
злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, - правда ль, что
вы сказали вашей невесте... в тот самый час, как от нее согласие получили,
что всего больше рады тому... что она нищая... потому что выгоднее брать
жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать... и попрекать тем, что она
вами облагодетельствована?..
- Милостивый государь! - злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь
вспыхнув и смешавшись, - милостивый государь... так исказить мысль!
Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или,
лучше сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и
я... подозреваю, кто... одним словом... эта стрела... одним словом, ваша
мамаша... Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих
превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в
мыслях... Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в
таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело... И
наконец... наконец...
- А знаете что? - вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и
смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, - знаете что?
- А что-с? - Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом.
Несколько секунд длилось молчание.
- А то, что если вы еще раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово...
о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу!
- Что с тобой! - крикнул Разумихин.
- А, так вот оно что-с! - Лужин побледнел и закусил губу. - Слушайте,
сударь, меня, - начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но
все-таки задыхаясь, - я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу
неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более. Многое я бы
мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с...
- Я не болен! - вскричал Раскольников.
- Тем паче-с...
- Убирайтесь к черту!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между
столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не
глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал
ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из
осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в
дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он
уносит с собой ужасное оскорбление.
- Можно ли, можно ли так? - говорил озадаченный Разумихин, качая
головой.
- Оставьте, оставьте меня все! - в исступлении вскричал Раскольников.
- Да оставите ли вы меня наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого,
никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один!
- Пойдем! - сказал Зосимов, кивнул Разумихину.
- Помилуй, да разве можно его так оставлять.
- Пойдем! - настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и
побежал догонять его.
- Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, - сказал Зосимов,
уже на лестнице. - Раздражать невозможно...
- Что с ним?
- Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего!
Давеча он был в силах... Знаешь, у него что-т