о дверей он не
дошел...
Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает
справа какой-то человек, что слева стоит другой человек, с желтым стаканом,
наполненным желтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально
глядит на него; он встал со стула.
- Что это, вы больны? - довольно резко спросил Никодим Фомич.
- Они и как подписывались, так едва пером водили, - заметил
письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за бумаги.
- А давно вы больны? - крикнул Илья Петрович с своего места и тоже
перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в
обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
- Со вчерашнего... - пробормотал в ответ Раскольников.
- А вчера со двора выходили?
- Выходил.
- Больной?
- Больной.
- В котором часу?
- В восьмом часу вечера.
- А куда, позвольте спросить?
- По улице.
- Коротко и ясно.
Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не
опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
- Он едва на ногах стоит, а ты... - заметил было Никодим Фомич.
- Ни-че-го! - как-то особенно проговорил Илья Петрович.
Никодим Фомич хотел было еще что-то присовокупить, но, взглянув на
письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал.
Все вдруг замолчали. Странно было.
- Ну-с, хорошо-с, - заключил Илья Петрович, - мы вас не задерживаем.
Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как по выходе его начался
оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос
Никодима Фомича... На улице он совсем очнулся.
"Обыск, обыск, сейчас обыск! - повторял он про себя, торопясь дойти; -
разбойники! подозревают!" Давешний страх опять охватил его всего, с ног до
головы.
II
"А что, если уж и был обыск? Что, если их как раз у себя и застану?"
Но вот его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже
Настасья не притрогивалась. Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти
вещи в этой дыре?
Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и
нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки с
серьгами или с чем-то в этом роде - он хорошенько не посмотрел; потом
четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута в
газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден...
Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман
панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с
вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но
сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через
четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть,
во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы. Надо было
управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь
рассуждение... Куда же идти?
Это было уже давно решено: "Бросить все в канаву, и концы в воду, и
дело с концом". Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда,
он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: "поскорей, поскорей,
и все выбросить". Но выбросить оказалось очень трудно.
Он бродил по набережно
дошел...
Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает
справа какой-то человек, что слева стоит другой человек, с желтым стаканом,
наполненным желтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально
глядит на него; он встал со стула.
- Что это, вы больны? - довольно резко спросил Никодим Фомич.
- Они и как подписывались, так едва пером водили, - заметил
письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за бумаги.
- А давно вы больны? - крикнул Илья Петрович с своего места и тоже
перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в
обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
- Со вчерашнего... - пробормотал в ответ Раскольников.
- А вчера со двора выходили?
- Выходил.
- Больной?
- Больной.
- В котором часу?
- В восьмом часу вечера.
- А куда, позвольте спросить?
- По улице.
- Коротко и ясно.
Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не
опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
- Он едва на ногах стоит, а ты... - заметил было Никодим Фомич.
- Ни-че-го! - как-то особенно проговорил Илья Петрович.
Никодим Фомич хотел было еще что-то присовокупить, но, взглянув на
письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал.
Все вдруг замолчали. Странно было.
- Ну-с, хорошо-с, - заключил Илья Петрович, - мы вас не задерживаем.
Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как по выходе его начался
оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос
Никодима Фомича... На улице он совсем очнулся.
"Обыск, обыск, сейчас обыск! - повторял он про себя, торопясь дойти; -
разбойники! подозревают!" Давешний страх опять охватил его всего, с ног до
головы.
II
"А что, если уж и был обыск? Что, если их как раз у себя и застану?"
Но вот его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже
Настасья не притрогивалась. Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти
вещи в этой дыре?
Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и
нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки с
серьгами или с чем-то в этом роде - он хорошенько не посмотрел; потом
четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута в
газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден...
Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман
панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с
вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но
сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через
четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть,
во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы. Надо было
управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь
рассуждение... Куда же идти?
Это было уже давно решено: "Бросить все в канаву, и концы в воду, и
дело с концом". Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда,
он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: "поскорей, поскорей,
и все выбросить". Но выбросить оказалось очень трудно.
Он бродил по набережно