сь не к
письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами
обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в
бумагах и презрительно не обращает на него внимания, - позвольте и мне с
своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого
приезда из провинции и прежде... прежде... впрочем, отчего ж мне и не
признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее
дочери, обещание словесное, совершенно свободное... Это была девушка...
впрочем, она мне даже нравилась... хотя я и не был влюблен... одним словом,
молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много
кредиту и я вел отчасти такую жизнь... я очень был легкомыслен...
- С вас вовсе не требуют таких интимностей, милостисдарь, да и времени
нет, - грубо и с торжеством перебил было Илья Петрович, но Раскольников с
жаром остановил его, хотя ему чрезвычайно тяжело стало вдруг говорить.
- Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать... как было
дело и... в свою очередь... хотя это и лишнее, согласен с вами,
рассказывать, - но год назад эта девица умерла от тифа, я же остался
жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала
мне... и сказала дружески... что она совершенно во мне уверена и все... но
что не захочу ли я дать ей это заемное письмо в сто пятнадцать рублей,
всего что она считала за мной долгу. Позвольте-с: она именно сказала, что,
как только я дам эту бумагу, она опять будет меня кредитовать сколько
угодно и что никогда, никогда, в свою очередь, - это ее собственные слова
были, - она не воспользуется этой бумагой, покамест я сам заплачу... И вот
теперь, когда я и уроки потерял и мне есть нечего, она и подает ко
взысканию... Что ж я теперь скажу?
- Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас не
касаются, - нагло отрезал Илья Петрович, - вы должны дать отзыв и
обязательство, а что вы там изволили быть влюблены и все эти трагические
места, до этого нам совсем дела нет.
- Ну уж ты... жестоко... - пробормотал Никодим Фомич, усаживаясь к
столу и тоже принимаясь подписывать. Ему как-то стыдно стало.
- Пишите же, - сказал письмоводитель Раскольникову.
- Что писать? - спросил тот как-то особенно грубо.
- А я вам продиктую.
Раскольникову показалось, что письмоводитель стал с ним небрежнее и
презрительнее после его исповеди, но, странное дело, - ему вдруг стало
самому решительно все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта
произошла как-то в один миг, в одну минуту. Если б он захотел подумать
немного, то, конечно, удивился бы тому, как мог он так говорить с ними,
минуту назад, и даже навязываться с своими чувствами? И откуда взялись эти
чувства? Напротив, теперь, если бы вдруг комната наполнилась не
квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы
для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его
сердце. Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения
вдруг сознательно сказались душе его. Не низость его сердечных излияний
перед Ильей Петровичем, не низость и поручикова торжества над ним
перевернули вдруг так ему сердце. О, какое ему дело теперь до собственной
подлости, до всех этих амбиций, поручиков, немок, взысканий, контор и
проч., и проч.! Если б его приговорили даже сжечь в эту минуту, то и тогда
он не шевельнулся бы, даже вряд ли прослушал бы приговор внимательн
письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами
обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в
бумагах и презрительно не обращает на него внимания, - позвольте и мне с
своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого
приезда из провинции и прежде... прежде... впрочем, отчего ж мне и не
признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее
дочери, обещание словесное, совершенно свободное... Это была девушка...
впрочем, она мне даже нравилась... хотя я и не был влюблен... одним словом,
молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много
кредиту и я вел отчасти такую жизнь... я очень был легкомыслен...
- С вас вовсе не требуют таких интимностей, милостисдарь, да и времени
нет, - грубо и с торжеством перебил было Илья Петрович, но Раскольников с
жаром остановил его, хотя ему чрезвычайно тяжело стало вдруг говорить.
- Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать... как было
дело и... в свою очередь... хотя это и лишнее, согласен с вами,
рассказывать, - но год назад эта девица умерла от тифа, я же остался
жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала
мне... и сказала дружески... что она совершенно во мне уверена и все... но
что не захочу ли я дать ей это заемное письмо в сто пятнадцать рублей,
всего что она считала за мной долгу. Позвольте-с: она именно сказала, что,
как только я дам эту бумагу, она опять будет меня кредитовать сколько
угодно и что никогда, никогда, в свою очередь, - это ее собственные слова
были, - она не воспользуется этой бумагой, покамест я сам заплачу... И вот
теперь, когда я и уроки потерял и мне есть нечего, она и подает ко
взысканию... Что ж я теперь скажу?
- Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас не
касаются, - нагло отрезал Илья Петрович, - вы должны дать отзыв и
обязательство, а что вы там изволили быть влюблены и все эти трагические
места, до этого нам совсем дела нет.
- Ну уж ты... жестоко... - пробормотал Никодим Фомич, усаживаясь к
столу и тоже принимаясь подписывать. Ему как-то стыдно стало.
- Пишите же, - сказал письмоводитель Раскольникову.
- Что писать? - спросил тот как-то особенно грубо.
- А я вам продиктую.
Раскольникову показалось, что письмоводитель стал с ним небрежнее и
презрительнее после его исповеди, но, странное дело, - ему вдруг стало
самому решительно все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта
произошла как-то в один миг, в одну минуту. Если б он захотел подумать
немного, то, конечно, удивился бы тому, как мог он так говорить с ними,
минуту назад, и даже навязываться с своими чувствами? И откуда взялись эти
чувства? Напротив, теперь, если бы вдруг комната наполнилась не
квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы
для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его
сердце. Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения
вдруг сознательно сказались душе его. Не низость его сердечных излияний
перед Ильей Петровичем, не низость и поручикова торжества над ним
перевернули вдруг так ему сердце. О, какое ему дело теперь до собственной
подлости, до всех этих амбиций, поручиков, немок, взысканий, контор и
проч., и проч.! Если б его приговорили даже сжечь в эту минуту, то и тогда
он не шевельнулся бы, даже вряд ли прослушал бы приговор внимательн