у ужасно хотелось как-нибудь рассеяться, но он не
знал, что сделать и что предпринять. Одно новое, непреодолимое ощущение
овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то
бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и
окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, -
гадки были их лица, походка, движения. Просто наплевал бы на кого-нибудь,
укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на
Васильевском острове, подле моста. "Вот тут он живет, в этом доме, -
подумал он. - Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же
история, как тогда... А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или
просто шел да сюда зашел? Все равно; сказал я... третьего дня... что к нему
после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу
теперь зайти..."
Он поднялся к Разумихину в пятый этаж.
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам
ему отпер. Месяца четыре как они не видались. Разумихин сидел у себя в
истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный,
небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
- Что ты? - закричал он, осматривая с ног до головы вошедшего
товарища; затем помолчал и присвистнул.
- Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, -
прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова. - Да садись же, устал небось!
- и когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже
его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
- Да ты серьезно болен, знаешь ты это? - Он стал щупать его пульс;
Раскольников вырвал руку.
- Не надо, - сказал он, - я пришел... вот что: у меня уроков
никаких... я хотел было... впрочем, мне совсем не надо уроков...
- А знаешь что? Ведь ты бредишь! - заметил наблюдавший его пристально
Разумихин.
- Нет, не брежу... - Раскольников встал с дивана. Подымаясь к
Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу
сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте,
что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся
от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
- Прощай! - сказал он вдруг и пошел к двери.
- Да ты постой, постой, чудак!
- Не надо!.. - повторил тот, опять вырывая руку.
- Так на кой черт ты пришел после этого! Очумел ты, что ли? Ведь
это... почти обидно. Я так не пущу.
- Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю,
кто бы помог... начать... потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и
обсудить можешь... А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем
ничего... ничьих услуг и участий... Я сам... один... Ну и довольно!
Оставьте меня в покое!
- Да постой на минутку, трубочист! Совсем сумасшедший! По мне ведь как
хочешь. Видишь ли: уроков и у меня нет, да и наплевать, а есть на Толкучем
книгопродавец Херувимов, это уж сам в своем роде урок. Я его теперь на пять
купеческих уроков не променяю. Он этакие изданьица делает и
естественнонаучные книжонки выпускает, - да как расходятся-то! Одни
заглавия чего стоят! Вот ты всегда утверждал, что я глуп; ей-богу, брат,
есть глупее меня! Теперь в направление тоже полез; сам ни бельм
знал, что сделать и что предпринять. Одно новое, непреодолимое ощущение
овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то
бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и
окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, -
гадки были их лица, походка, движения. Просто наплевал бы на кого-нибудь,
укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на
Васильевском острове, подле моста. "Вот тут он живет, в этом доме, -
подумал он. - Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же
история, как тогда... А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или
просто шел да сюда зашел? Все равно; сказал я... третьего дня... что к нему
после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу
теперь зайти..."
Он поднялся к Разумихину в пятый этаж.
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам
ему отпер. Месяца четыре как они не видались. Разумихин сидел у себя в
истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный,
небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
- Что ты? - закричал он, осматривая с ног до головы вошедшего
товарища; затем помолчал и присвистнул.
- Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, -
прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова. - Да садись же, устал небось!
- и когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже
его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
- Да ты серьезно болен, знаешь ты это? - Он стал щупать его пульс;
Раскольников вырвал руку.
- Не надо, - сказал он, - я пришел... вот что: у меня уроков
никаких... я хотел было... впрочем, мне совсем не надо уроков...
- А знаешь что? Ведь ты бредишь! - заметил наблюдавший его пристально
Разумихин.
- Нет, не брежу... - Раскольников встал с дивана. Подымаясь к
Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу
сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте,
что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся
от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
- Прощай! - сказал он вдруг и пошел к двери.
- Да ты постой, постой, чудак!
- Не надо!.. - повторил тот, опять вырывая руку.
- Так на кой черт ты пришел после этого! Очумел ты, что ли? Ведь
это... почти обидно. Я так не пущу.
- Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю,
кто бы помог... начать... потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и
обсудить можешь... А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем
ничего... ничьих услуг и участий... Я сам... один... Ну и довольно!
Оставьте меня в покое!
- Да постой на минутку, трубочист! Совсем сумасшедший! По мне ведь как
хочешь. Видишь ли: уроков и у меня нет, да и наплевать, а есть на Толкучем
книгопродавец Херувимов, это уж сам в своем роде урок. Я его теперь на пять
купеческих уроков не променяю. Он этакие изданьица делает и
естественнонаучные книжонки выпускает, - да как расходятся-то! Одни
заглавия чего стоят! Вот ты всегда утверждал, что я глуп; ей-богу, брат,
есть глупее меня! Теперь в направление тоже полез; сам ни бельм