о. С ним
совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не
бывалое. Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что
не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы
то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям, в квартальной
конторе, и будь это все его родные братья и сестры, а не квартальные
поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже
ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал
подобного странного и ужасного ощущения. И что всего мучительнее - это было
более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение,
мучительнейшее ощущение из всех до сих пор жизнию пережитых им ощущений.
Письмоводитель стал диктовать ему форму обыкновенного в таком случае
отзыва, то есть заплатить не могу, обещаюсь тогда-то (когда-нибудь), из
города не выеду, имущество ни продавать, ни дарить не буду и проч.
- Да вы писать не можете, у вас перо из рук валится, - заметил
письмоводитель, с любопытством вглядываясь в Раскольникова. - Вы больны?
- Да... голова кругом... говорите дальше!
- Да все; подпишитесь.
Письмоводитель отобрал бумагу и занялся с другими.
Раскольников отдал перо, но вместо того чтоб встать и уйти, положил
оба локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему вбивали в темя.
Странная мысль пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и
рассказать ему все вчерашнее, все до последней подробности, затем пойти
вместе с ними на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре. Позыв был до
того силен, что он уже встал с места, для исполнения. "Не обдумать ли хоть
минуту? - пронеслось в его голове. - Нет, лучше и не думая, и с плеч
долой!" Но вдруг он остановился как вкопанный: Никодим Фомич говорил с
жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова:
- Быть не может, обоих освободят! Во-первых, все противоречит; судите:
зачем им дворника звать, если б это их дело? На себя доносить, что ли? Аль
для хитрости? Нет, уж было бы слишком хитро! И, наконец, студента
Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка в самую ту минуту,
как он входил: он шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и
о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях. Ну, станет такой
о жительстве расспрашивать, если с таким намерением шел? А Кох, так тот,
прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно
без четверти восемь от него к старухе наверх пошел. Теперь сообразите...
- Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют,
что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с
дворником пришли, выходит, что дверь отперта?
- В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и
непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за
дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице
и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: "Если б я
там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором". Русский молебен
хочет служить, хе-хе!..
- А убийцу никто и не видал?
- Да где ж тут увидеть? Дом - Ноев ковчег, - заметил письмоводитель,
прислушивавшийся с своего места.
- Дело ясное, дело ясное! - горячо повторил Никодим Фомич.
- Нет, дело очень неясное, - скрепил Илья Петрович.
Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям, но д
совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не
бывалое. Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что
не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы
то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям, в квартальной
конторе, и будь это все его родные братья и сестры, а не квартальные
поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже
ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал
подобного странного и ужасного ощущения. И что всего мучительнее - это было
более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение,
мучительнейшее ощущение из всех до сих пор жизнию пережитых им ощущений.
Письмоводитель стал диктовать ему форму обыкновенного в таком случае
отзыва, то есть заплатить не могу, обещаюсь тогда-то (когда-нибудь), из
города не выеду, имущество ни продавать, ни дарить не буду и проч.
- Да вы писать не можете, у вас перо из рук валится, - заметил
письмоводитель, с любопытством вглядываясь в Раскольникова. - Вы больны?
- Да... голова кругом... говорите дальше!
- Да все; подпишитесь.
Письмоводитель отобрал бумагу и занялся с другими.
Раскольников отдал перо, но вместо того чтоб встать и уйти, положил
оба локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему вбивали в темя.
Странная мысль пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и
рассказать ему все вчерашнее, все до последней подробности, затем пойти
вместе с ними на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре. Позыв был до
того силен, что он уже встал с места, для исполнения. "Не обдумать ли хоть
минуту? - пронеслось в его голове. - Нет, лучше и не думая, и с плеч
долой!" Но вдруг он остановился как вкопанный: Никодим Фомич говорил с
жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова:
- Быть не может, обоих освободят! Во-первых, все противоречит; судите:
зачем им дворника звать, если б это их дело? На себя доносить, что ли? Аль
для хитрости? Нет, уж было бы слишком хитро! И, наконец, студента
Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка в самую ту минуту,
как он входил: он шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и
о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях. Ну, станет такой
о жительстве расспрашивать, если с таким намерением шел? А Кох, так тот,
прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно
без четверти восемь от него к старухе наверх пошел. Теперь сообразите...
- Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют,
что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с
дворником пришли, выходит, что дверь отперта?
- В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и
непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за
дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице
и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: "Если б я
там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором". Русский молебен
хочет служить, хе-хе!..
- А убийцу никто и не видал?
- Да где ж тут увидеть? Дом - Ноев ковчег, - заметил письмоводитель,
прислушивавшийся с своего места.
- Дело ясное, дело ясное! - горячо повторил Никодим Фомич.
- Нет, дело очень неясное, - скрепил Илья Петрович.
Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям, но д