о крепко, обеими руками,
собрал все свои силы и перевернул камень. Под камнем образовалось небольшое
углубление; тотчас же стал он бросать в него все из кармана. Кошелек
пришелся на самый верх, и все-таки в углублении оставалось еще место. Затем
он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю
сторону, и он как раз пришелся в свое прежнее место, разве немного,
чуть-чуть казался повыше. Но он подгреб земли и придавил по краям ногою.
Ничего не было заметно.
Тогда он вышел и направился к площади. Опять сильная, едва выносимая
радость, как давеча в конторе, овладела им на мгновение. "Схоронены концы!
И кому, кому в голову может прийти искать под этим камнем? Он тут, может
быть, с построения дома лежит и еще столько же пролежит. А хоть бы и нашли:
кто на меня подумает? Все кончено! Нет улик!" - и он засмеялся. Да, он
помнил потом, что он засмеялся нервным, мелким, неслышным, долгим смехом, и
все смеялся, все время, как проходил через площадь. Но когда он ступил на
К-й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг
прошел. Другие мысли полезли ему в голову. Показалось ему вдруг тоже, что
ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой он
тогда, по уходе девочки, сидел и раздумывал, и ужасно тоже будет тяжело
встретить опять того усача, которому от тогда дал двугривенный: "Черт его
возьми!"
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все мысли его кружились
теперь около одного какого-то главного пункта, - и он сам чувствовал, что
это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь,
он остался один на один с этим главным пунктом, - и что это даже в первый
раз после этих двух месяцев.
"А черт возьми это все! - подумал он вдруг в припадке неистощимой
злобы. - Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это,
господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко
лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор
и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал!
Совсем не то! Совсем не то!..
Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно
простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил:
"Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не
по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то
каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь,
что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое,
низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить,
кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал... Это как
же?"
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то
решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому
и следует быть, как будто иначе и быть невозможно... Да, он это все знал и
все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту,
когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал... А ведь так!..
"Это оттого что я очень болен, - угрюмо решил он наконец, - я сам
измучил и истерзал себя, и сам не знаю, что делаю... И вчера, и третьего
дня, и все это время терзал себя... Выздоровлю и... не буду терзать себя...
А ну как совсем и не выздоровлю? Господи! Как это мне все надоело!.." Он
шел не останавливаясь. Ем
собрал все свои силы и перевернул камень. Под камнем образовалось небольшое
углубление; тотчас же стал он бросать в него все из кармана. Кошелек
пришелся на самый верх, и все-таки в углублении оставалось еще место. Затем
он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю
сторону, и он как раз пришелся в свое прежнее место, разве немного,
чуть-чуть казался повыше. Но он подгреб земли и придавил по краям ногою.
Ничего не было заметно.
Тогда он вышел и направился к площади. Опять сильная, едва выносимая
радость, как давеча в конторе, овладела им на мгновение. "Схоронены концы!
И кому, кому в голову может прийти искать под этим камнем? Он тут, может
быть, с построения дома лежит и еще столько же пролежит. А хоть бы и нашли:
кто на меня подумает? Все кончено! Нет улик!" - и он засмеялся. Да, он
помнил потом, что он засмеялся нервным, мелким, неслышным, долгим смехом, и
все смеялся, все время, как проходил через площадь. Но когда он ступил на
К-й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг
прошел. Другие мысли полезли ему в голову. Показалось ему вдруг тоже, что
ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой он
тогда, по уходе девочки, сидел и раздумывал, и ужасно тоже будет тяжело
встретить опять того усача, которому от тогда дал двугривенный: "Черт его
возьми!"
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все мысли его кружились
теперь около одного какого-то главного пункта, - и он сам чувствовал, что
это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь,
он остался один на один с этим главным пунктом, - и что это даже в первый
раз после этих двух месяцев.
"А черт возьми это все! - подумал он вдруг в припадке неистощимой
злобы. - Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это,
господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко
лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор
и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал!
Совсем не то! Совсем не то!..
Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно
простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил:
"Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не
по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то
каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь,
что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое,
низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить,
кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал... Это как
же?"
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то
решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому
и следует быть, как будто иначе и быть невозможно... Да, он это все знал и
все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту,
когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал... А ведь так!..
"Это оттого что я очень болен, - угрюмо решил он наконец, - я сам
измучил и истерзал себя, и сам не знаю, что делаю... И вчера, и третьего
дня, и все это время терзал себя... Выздоровлю и... не буду терзать себя...
А ну как совсем и не выздоровлю? Господи! Как это мне все надоело!.." Он
шел не останавливаясь. Ем