, - продолжал поручик. - Если у тебя еще хоть
один только раз в твоем благородном доме произойдет скандал, так я тебя
самое на цугундер, как в высоком слоге говориться. Слышала? Так литератор,
сочинитель, пять целковых в "благородном доме" за фалду взял? Вот они,
сочинители! - Третьего дня в трактире тоже история: пообедал, а платить не
желает; "я, дескать, вас в сатире за то опишу". На пароходе тоже другой, на
прошлой неделе, почтенное семейство статского советника, жену и дочь,
подлейшими словами обозвал. Из кондитерской намедни в толчки одного
выгнали. Вот они каковы, сочинители, литераторы, студенты, глашатаи...
тьфу! А ты пошла! Я вот сам к тебе загляну... тогда берегись! Слышала?
Луиза Ивановна с уторопленною любезностью пустилась приседать на все
стороны и, приседая, допятилась до дверей; но в дверях наскочила задом на
одного видного офицера, с открытым свежим лицом и с превосходными
густейшими белокурыми бакенами. Это был сам Никодим Фомич, квартальный
надзиратель. Луиза Ивановна поспешила присесть чуть не до полу и частыми
мелкими шагами, подпрыгивая, полетела из конторы.
- Опять грохот, опять гром и молния, смерч, ураган! любезно и дружески
обратился Никодим Фомич к Илье Петровичу, - опять растревожили сердце,
опять закипел! Еще с лестницы слышал.
- Да што! - с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и
даже не што, а как-то: "Да-а шта-а!"), переходя с какими-то бумагами к
другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг,
туда и плечо; - вот-с, изволите видеть: господин сочинитель, то бишь
студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не
очищает, беспрерывные на них поступают жалобы, а изволили в претензию
войти, что я папироску при них закурил! Сами п-п-подличают, а вот-с,
извольте взглянуть на них: вот они в самом своем привлекательном теперь
виде-с!
- Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог
обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не
удержались, - продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, -
но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-роднейший, я вам скажу, человек, но
порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел - и нет! И все прошло! И в
результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали:
"поручик-порох"...
- И какой еще п-п-полк был! - воскликнул Илья Петрович, весьма
довольный, что его так приятно пощекотали, но все еще будируя.
Раскольникову вдруг захотелось сказать им всем что-нибудь
необыкновенно приятное.
- Да помилуйте, капитан, - начал он весьма развязно, обращаясь вдруг к
Никодиму Фомичу, - вникните и в мое положение... Я готов даже просить у них
извинения, если в чем с своей стороны манкировал. Я бедный и больной
студент, удрученный (он так и сказал: "удрученный") бедностью. Я бывший
студент, потому что теперь не могу содержать себя, но я получу деньги... У
меня мать и сестра в - й губернии... Мне пришлют, и я... заплачу. Хозяйка
моя добрая женщина, но она до того озлились, что я уроки потерял и не плачу
четвертый месяц, что не присылает мне даже обедать... И не понимаю
совершенно, какой это вексель! Теперь она с меня требует по заемному этому
письму, что ж я ей заплачу, посудите сами!..
- Но это ведь не наше дело... - опять было заметил письмоводитель...
- Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и
мне разъяснить, - подхватил опять Раскольников, обращая
один только раз в твоем благородном доме произойдет скандал, так я тебя
самое на цугундер, как в высоком слоге говориться. Слышала? Так литератор,
сочинитель, пять целковых в "благородном доме" за фалду взял? Вот они,
сочинители! - Третьего дня в трактире тоже история: пообедал, а платить не
желает; "я, дескать, вас в сатире за то опишу". На пароходе тоже другой, на
прошлой неделе, почтенное семейство статского советника, жену и дочь,
подлейшими словами обозвал. Из кондитерской намедни в толчки одного
выгнали. Вот они каковы, сочинители, литераторы, студенты, глашатаи...
тьфу! А ты пошла! Я вот сам к тебе загляну... тогда берегись! Слышала?
Луиза Ивановна с уторопленною любезностью пустилась приседать на все
стороны и, приседая, допятилась до дверей; но в дверях наскочила задом на
одного видного офицера, с открытым свежим лицом и с превосходными
густейшими белокурыми бакенами. Это был сам Никодим Фомич, квартальный
надзиратель. Луиза Ивановна поспешила присесть чуть не до полу и частыми
мелкими шагами, подпрыгивая, полетела из конторы.
- Опять грохот, опять гром и молния, смерч, ураган! любезно и дружески
обратился Никодим Фомич к Илье Петровичу, - опять растревожили сердце,
опять закипел! Еще с лестницы слышал.
- Да што! - с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и
даже не што, а как-то: "Да-а шта-а!"), переходя с какими-то бумагами к
другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг,
туда и плечо; - вот-с, изволите видеть: господин сочинитель, то бишь
студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не
очищает, беспрерывные на них поступают жалобы, а изволили в претензию
войти, что я папироску при них закурил! Сами п-п-подличают, а вот-с,
извольте взглянуть на них: вот они в самом своем привлекательном теперь
виде-с!
- Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог
обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не
удержались, - продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, -
но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-роднейший, я вам скажу, человек, но
порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел - и нет! И все прошло! И в
результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали:
"поручик-порох"...
- И какой еще п-п-полк был! - воскликнул Илья Петрович, весьма
довольный, что его так приятно пощекотали, но все еще будируя.
Раскольникову вдруг захотелось сказать им всем что-нибудь
необыкновенно приятное.
- Да помилуйте, капитан, - начал он весьма развязно, обращаясь вдруг к
Никодиму Фомичу, - вникните и в мое положение... Я готов даже просить у них
извинения, если в чем с своей стороны манкировал. Я бедный и больной
студент, удрученный (он так и сказал: "удрученный") бедностью. Я бывший
студент, потому что теперь не могу содержать себя, но я получу деньги... У
меня мать и сестра в - й губернии... Мне пришлют, и я... заплачу. Хозяйка
моя добрая женщина, но она до того озлились, что я уроки потерял и не плачу
четвертый месяц, что не присылает мне даже обедать... И не понимаю
совершенно, какой это вексель! Теперь она с меня требует по заемному этому
письму, что ж я ей заплачу, посудите сами!..
- Но это ведь не наше дело... - опять было заметил письмоводитель...
- Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и
мне разъяснить, - подхватил опять Раскольников, обращая