ильный стук в двери.
- Да отвори, жив аль нет? И все-то он дрыхнет! - кричала Настасья,
стуча кулаком в дверь, - целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет! Пес и
есть! Отвори, что ль. Одиннадцатый час.
- А може, и дома нет! - проговорил мужской голос.
"Ба! это голос дворника... Что ему надо?"
Он вскочил и сел на диване. Сердце стучало так, что даже больно стало.
- А крюком кто ж заперся? - возразила Настасья, - ишь, запирать стал!
Самого, что ль, унесут? Отвори, голова, проснись!
"Что им надо? Зачем дворник? Все известно. Сопротивляться или
отворить? Пропадай..."
Он привстал, нагнулся вперед и снял крюк.
Вся его комната была такого размера, что можно было снять крюк, не
вставая с постели.
Так и есть: стоят дворник и Настасья.
Настасья как-то странно его оглянула. Он с вызывающим и отчаянным
видом взглянул на дворника. Тот молча протянул ему серую, сложенную вдвое
бумажку, запечатанную бутылочным сургучом.
- Повестка, из конторы, - проговорил он, подавая бумагу.
- Из какой конторы?..
- В полицию, значит, зовут, в контору. Известно, какая контора.
- В полицию!.. Зачем?..
- А мне почем знать. Требуют, и иди. - Он внимательно посмотрел на
него, осмотрелся кругом и повернулся уходить.
- Никак совсем разболелся? - заметила Настасья, не спускавшая с него
глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. - Со вчерашнего дня в жару, -
прибавила она.
Он не отвечал и держал в руках бумагу, не распечатывая.
- Да уж не вставай, - продолжала Настасья, разжалобясь и видя, что он
спускает с дивана ноги. - Болен, так и не ходи: не сгорит. Что у те в
руках-то?
Он взглянул: в правой руке у него отрезанные куски бахромы, носок и
лоскутья вырванного кармана. Так и спал с ними. Потом уже, размышляя об
этом, вспоминал он, что, и полупросыпаясь в жару, крепко-накрепко стискивал
все это в руке и так опять засыпал.
- Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом... - И
Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все
под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту
минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком не так
обращаться будут, когда придут его брать. "Но... полиция?"
- Чаю бы выпил? Хошь, что ли? Принесу; осталось...
- Нет... я пойду: я сейчас пойду, - бормотал он, становясь на ноги.
- Поди, и с лестницы не сойдешь?
- Пойду...
- Как хошь.
Она ушла вслед за дворником. Тотчас же бросился он к свету осматривать
носок и бахрому: "Пятна есть, но не совсем приметно; все загрязнилось,
затерлось и уже выцвело. Кто не знает заранее - ничего не разглядит.
Настасья, стало быть, ничего издали не могла приметить, слава богу!" Тогда
с трепетом распечатал он повестку и стал читать; долго читал он и
наконец-то понял. Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на
сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.
"Да когда ж это бывало? Никаких я дел сам по себе не имею с полицией!
И почему как раз сегодня? - думал он в мучительном недоумении. - Господи,
поскорей бы уж!" Он было бросился на колени молиться, но даже сам
рассмеялся, - не над молитвой, а над собой. Он поспешно стал одеваться.
"Пропаду так пропаду, все равно! Носок надеть! - вздумалось вдруг ему, -
еще больше затрется в пыли, и следы пропадут". Но только что о
- Да отвори, жив аль нет? И все-то он дрыхнет! - кричала Настасья,
стуча кулаком в дверь, - целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет! Пес и
есть! Отвори, что ль. Одиннадцатый час.
- А може, и дома нет! - проговорил мужской голос.
"Ба! это голос дворника... Что ему надо?"
Он вскочил и сел на диване. Сердце стучало так, что даже больно стало.
- А крюком кто ж заперся? - возразила Настасья, - ишь, запирать стал!
Самого, что ль, унесут? Отвори, голова, проснись!
"Что им надо? Зачем дворник? Все известно. Сопротивляться или
отворить? Пропадай..."
Он привстал, нагнулся вперед и снял крюк.
Вся его комната была такого размера, что можно было снять крюк, не
вставая с постели.
Так и есть: стоят дворник и Настасья.
Настасья как-то странно его оглянула. Он с вызывающим и отчаянным
видом взглянул на дворника. Тот молча протянул ему серую, сложенную вдвое
бумажку, запечатанную бутылочным сургучом.
- Повестка, из конторы, - проговорил он, подавая бумагу.
- Из какой конторы?..
- В полицию, значит, зовут, в контору. Известно, какая контора.
- В полицию!.. Зачем?..
- А мне почем знать. Требуют, и иди. - Он внимательно посмотрел на
него, осмотрелся кругом и повернулся уходить.
- Никак совсем разболелся? - заметила Настасья, не спускавшая с него
глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. - Со вчерашнего дня в жару, -
прибавила она.
Он не отвечал и держал в руках бумагу, не распечатывая.
- Да уж не вставай, - продолжала Настасья, разжалобясь и видя, что он
спускает с дивана ноги. - Болен, так и не ходи: не сгорит. Что у те в
руках-то?
Он взглянул: в правой руке у него отрезанные куски бахромы, носок и
лоскутья вырванного кармана. Так и спал с ними. Потом уже, размышляя об
этом, вспоминал он, что, и полупросыпаясь в жару, крепко-накрепко стискивал
все это в руке и так опять засыпал.
- Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом... - И
Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все
под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту
минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком не так
обращаться будут, когда придут его брать. "Но... полиция?"
- Чаю бы выпил? Хошь, что ли? Принесу; осталось...
- Нет... я пойду: я сейчас пойду, - бормотал он, становясь на ноги.
- Поди, и с лестницы не сойдешь?
- Пойду...
- Как хошь.
Она ушла вслед за дворником. Тотчас же бросился он к свету осматривать
носок и бахрому: "Пятна есть, но не совсем приметно; все загрязнилось,
затерлось и уже выцвело. Кто не знает заранее - ничего не разглядит.
Настасья, стало быть, ничего издали не могла приметить, слава богу!" Тогда
с трепетом распечатал он повестку и стал читать; долго читал он и
наконец-то понял. Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на
сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.
"Да когда ж это бывало? Никаких я дел сам по себе не имею с полицией!
И почему как раз сегодня? - думал он в мучительном недоумении. - Господи,
поскорей бы уж!" Он было бросился на колени молиться, но даже сам
рассмеялся, - не над молитвой, а над собой. Он поспешно стал одеваться.
"Пропаду так пропаду, все равно! Носок надеть! - вздумалось вдруг ему, -
еще больше затрется в пыли, и следы пропадут". Но только что о