жнее место, а
подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
Но все обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но
не на замке, стало быть, вероятнее всего было, что дворник дома. Но до того
уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к
дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его: "что' надо?" - он,
может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он
успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл
по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей
комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван,
так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его
комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то
мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на
одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Так пролежал он очень долго. Случалось, что он как будто и просыпался,
и в эти минуты замечал, что уже давно ночь, а встать ему не приходило в
голову. Наконец он заметил, что уже светло по-дневному. Он лежал на диване
навзничь, еще остолбенелый от недавнего забытья. До него резко доносились
страшные, отчаянные вопли с улиц, которые, впрочем, он каждую ночь
выслушивал под своим окном, в третьем часу. Они-то и разбудили его теперь.
"А! вот уж и из распивочных пьяные выходят, - подумал он, - третий час, - и
вдруг вскочил, точно его сорвал кто с дивана. - Как! Третий уже час!" Он
сел на диване, - и тут все припомнил! Вдруг, в один миг все припомнил!
В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил
его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне.
Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и все в нем
так и заходило. Он отворил дверь и начал слушать: в доме все совершенно
спало. С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал:
как это он мог вчера, войдя, не запереть дверей на крючок и броситься на
диван, не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же
лежала на полу, близ подушки. "Если бы кто зашел, что бы он подумал? Что я
пьян, но..." Он бросился к окошку. Свету было довольно, и он поскорей стал
себя оглядывать, всего с ног до головы, все свое платье: нет ли следов? Но
так нельзя было: дрожа от озноба, стал он снимать с себя все и опять
осматривать кругом. Он перевертел все, до последней нитки и лоскутка, и, не
доверяя себе, повторил осмотр раза три. Но не было ничего, кажется, никаких
следов; только на том месте, где панталоны внизу осеклись и висели
бахромой, на бахроме этой оставались густые следы запекшейся крови. Он
схватил складной большой ножик и обрезал бахрому. Больше, кажется, ничего
не было. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у
старухи из сундука, все до сих пор у него по карманам лежат! Он и не
подумал до сих пор их вынуть и спрятать! Не вспомнил о них даже теперь, как
платье осматривал! Что же это? Мигом бросился он их вынимать и выбрасывать
на стол. Выбрав все, даже выворотив карманы, чтоб удостовериться, не
остается ли еще чего, он всю эту кучу перенес в угол. Там, в самом углу,
внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои: тотчас же он
начал все запихивать в эту дыру, под бумагу: "вошло! Все с глаз долой и
кошелек тоже!"
подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
Но все обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но
не на замке, стало быть, вероятнее всего было, что дворник дома. Но до того
уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к
дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его: "что' надо?" - он,
может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он
успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл
по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей
комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван,
так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его
комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то
мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на
одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Так пролежал он очень долго. Случалось, что он как будто и просыпался,
и в эти минуты замечал, что уже давно ночь, а встать ему не приходило в
голову. Наконец он заметил, что уже светло по-дневному. Он лежал на диване
навзничь, еще остолбенелый от недавнего забытья. До него резко доносились
страшные, отчаянные вопли с улиц, которые, впрочем, он каждую ночь
выслушивал под своим окном, в третьем часу. Они-то и разбудили его теперь.
"А! вот уж и из распивочных пьяные выходят, - подумал он, - третий час, - и
вдруг вскочил, точно его сорвал кто с дивана. - Как! Третий уже час!" Он
сел на диване, - и тут все припомнил! Вдруг, в один миг все припомнил!
В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил
его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне.
Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и все в нем
так и заходило. Он отворил дверь и начал слушать: в доме все совершенно
спало. С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал:
как это он мог вчера, войдя, не запереть дверей на крючок и броситься на
диван, не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же
лежала на полу, близ подушки. "Если бы кто зашел, что бы он подумал? Что я
пьян, но..." Он бросился к окошку. Свету было довольно, и он поскорей стал
себя оглядывать, всего с ног до головы, все свое платье: нет ли следов? Но
так нельзя было: дрожа от озноба, стал он снимать с себя все и опять
осматривать кругом. Он перевертел все, до последней нитки и лоскутка, и, не
доверяя себе, повторил осмотр раза три. Но не было ничего, кажется, никаких
следов; только на том месте, где панталоны внизу осеклись и висели
бахромой, на бахроме этой оставались густые следы запекшейся крови. Он
схватил складной большой ножик и обрезал бахрому. Больше, кажется, ничего
не было. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у
старухи из сундука, все до сих пор у него по карманам лежат! Он и не
подумал до сих пор их вынуть и спрятать! Не вспомнил о них даже теперь, как
платье осматривал! Что же это? Мигом бросился он их вынимать и выбрасывать
на стол. Выбрав все, даже выворотив карманы, чтоб удостовериться, не
остается ли еще чего, он всю эту кучу перенес в угол. Там, в самом углу,
внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои: тотчас же он
начал все запихивать в эту дыру, под бумагу: "вошло! Все с глаз долой и
кошелек тоже!"