итель, отрываясь от бумаги. - Вот-с! - и он перекинул
Раскольникову тетрадь, указав в ней место, - прочтите!
"Денег? Каких денег? - думал Раскольников, - но... стало быть, уж
наверно не то!" И он вздрогнул от радости. Ему стало вдруг ужасно,
невыразимо легко. Все с плеч слетело.
- А в котором часу вам приходить написано, милостисдарь?- крикнул
поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, - вам пишут в
девять, а теперь уже двенадцатый час!
- Мне принесли всего четверть часа назад, - громко и через плечо
отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и
даже находя в этом некоторое удовольствие. - И того довольно, что я больной
в лихорадке пришел.
- Не извольте кричать!
- Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я
студент и кричать на себя не позволю.
Помощник до того вспылил, что в первую минуту даже ничего не мог
выговорить, и только какие-то брызги вылетели из уст его. Он вскочил с
места.
- Извольте ма-а-а-лчать! Вы в присутствии. Не гр-р-рубиянить, судырь!
- Да и вы в присутствии, - вскрикнул Раскольников, - а кроме того, что
кричите, папиросу курите, стало быть, всем нам манкируете. - Проговорив
это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.
Письмоводитель с улыбкой смотрел на них. Горячий поручик был видимо
озадачен.
- Это не ваше дело-с! - прокричал он наконец как-то неестественно
громко, - а вот извольте-ка подать отзыв, который с вас требуют. Покажите
ему, Александр Григорьевич. Жалобы на вас! Денег не платите! Ишь какой
вылетел сокол ясный!
Но Раскольников уже не слушал и жадно схватился за бумагу, ища
поскорей разгадки. Прочел раз, другой, и не понял.
- Это что же? - спросил он письмоводителя.
- Это деньги с вас по заемному письму требуют, взыскание. Вы должны
или уплатить со всеми издержками, ценными и прочими, или дать письменно
отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем и обязательство не выезжать до
уплаты из столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А
заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам.
- Да я... никому не должен!
- Это уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное
и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное
вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а
от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы
и приглашаем вас посему к отзыву.
- Да ведь она ж моя хозяйка?
- Ну так что ж, что хозяйка?
Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а
вместе с тем и некоторого торжества, как на новичка, которого только что
начинают обстреливать: "Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?" Но
какое, какое было ему теперь дело до заемного письма, до взыскания! Стоило
ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги, в свою очередь, хотя какого-нибудь
даже внимания! Он стоял, читал, слушал, отвечал, сам даже спрашивал, но все
это машинально. Торжество самосохранения, спасение от давившей опасности -
вот что наполняло в эту минуту все его существо, без предвидения, без
анализа, без будущих загадываний и отгадываний, без сомнений и без
вопросов. Это была минута полной, непосредственной, чисто животной радости.
Но в эту самую минуту в конторе произошло нечто вроде грома и молнии.
Поручик, еще весь потрясенный непочтительностию,
Раскольникову тетрадь, указав в ней место, - прочтите!
"Денег? Каких денег? - думал Раскольников, - но... стало быть, уж
наверно не то!" И он вздрогнул от радости. Ему стало вдруг ужасно,
невыразимо легко. Все с плеч слетело.
- А в котором часу вам приходить написано, милостисдарь?- крикнул
поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, - вам пишут в
девять, а теперь уже двенадцатый час!
- Мне принесли всего четверть часа назад, - громко и через плечо
отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и
даже находя в этом некоторое удовольствие. - И того довольно, что я больной
в лихорадке пришел.
- Не извольте кричать!
- Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я
студент и кричать на себя не позволю.
Помощник до того вспылил, что в первую минуту даже ничего не мог
выговорить, и только какие-то брызги вылетели из уст его. Он вскочил с
места.
- Извольте ма-а-а-лчать! Вы в присутствии. Не гр-р-рубиянить, судырь!
- Да и вы в присутствии, - вскрикнул Раскольников, - а кроме того, что
кричите, папиросу курите, стало быть, всем нам манкируете. - Проговорив
это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.
Письмоводитель с улыбкой смотрел на них. Горячий поручик был видимо
озадачен.
- Это не ваше дело-с! - прокричал он наконец как-то неестественно
громко, - а вот извольте-ка подать отзыв, который с вас требуют. Покажите
ему, Александр Григорьевич. Жалобы на вас! Денег не платите! Ишь какой
вылетел сокол ясный!
Но Раскольников уже не слушал и жадно схватился за бумагу, ища
поскорей разгадки. Прочел раз, другой, и не понял.
- Это что же? - спросил он письмоводителя.
- Это деньги с вас по заемному письму требуют, взыскание. Вы должны
или уплатить со всеми издержками, ценными и прочими, или дать письменно
отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем и обязательство не выезжать до
уплаты из столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А
заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам.
- Да я... никому не должен!
- Это уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное
и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное
вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а
от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы
и приглашаем вас посему к отзыву.
- Да ведь она ж моя хозяйка?
- Ну так что ж, что хозяйка?
Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а
вместе с тем и некоторого торжества, как на новичка, которого только что
начинают обстреливать: "Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?" Но
какое, какое было ему теперь дело до заемного письма, до взыскания! Стоило
ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги, в свою очередь, хотя какого-нибудь
даже внимания! Он стоял, читал, слушал, отвечал, сам даже спрашивал, но все
это машинально. Торжество самосохранения, спасение от давившей опасности -
вот что наполняло в эту минуту все его существо, без предвидения, без
анализа, без будущих загадываний и отгадываний, без сомнений и без
вопросов. Это была минута полной, непосредственной, чисто животной радости.
Но в эту самую минуту в конторе произошло нечто вроде грома и молнии.
Поручик, еще весь потрясенный непочтительностию,