н надел,
тотчас же и сдернул его с отвращением и ужасом. Сдернул, но, сообразив, что
другого нет, взял и надел опять - и опять рассмеялся. "Все это условно, все
относительно, все это одни только формы, - подумал он мельком, одним только
краешком мысли, а сам дрожа всем телом, - ведь вот надел же! Ведь кончил же
тем, что надел!" Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием. "Нет, не по
силам..." подумалось ему. Ноги его дрожали. "От страху", - пробормотал он
про себя. Голова кружилась и болела от жару. "Это хитрость! Это они хотят
заманить меня хитростью и вдруг сбить на всем, - продолжал он про себя,
выходя на лестницу. - Скверно то, что я почти в бреду... я могу соврать
какую-нибудь глупость..."
На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, -
"а тут, пожалуй, нарочно без него обыск", - вспомнил и остановился. Но
такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели вдруг овладели
им, что он махнул рукой и пошел дальше.
"Только бы поскорей!.."
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти
дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных,
опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики.
Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть и голова его
совсем закружилась, - обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг
на улицу в яркий солнечный день.
Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой
заглянул в нее, на тот дом... и тотчас же отвел глаза.
"Если спросят, я, может быть, и скажу", - подумал он, подходя к
конторе.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на
новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был
когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо
лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках: "дворник, значит;
значит, тут и есть контора", и он стал подниматься наверх наугад.
Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
"Войду, стану на колена и все расскажу..." - подумал он, входя в
четвертый этаж.
Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир
во всех четырех этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый
день. Оттого была страшная духота. Вверх и вниз всходили и сходили дворники
с книжками под мышкой, хожалые и разный люд обоего пола - посетители. Дверь
в самую контору была тоже настежь отворена. Он вошел и остановился в
прихожей. Тут всё стояли и ждали какие-то мужики. Здесь тоже духота была
чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею, еще
невыстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат. Переждав
немного, он рассудил подвинуться еще вперед, в следующую комнату Всё
крошечные и низенькие были комнаты. Страшное нетерпение тянуло его все
дальше и дальше. Никто не замечал его. Во второй комнате сидели и писали
какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный
какой-то народ. Он обратился к одному из них.
- Чего тебе?
Он показал повестку из конторы.
- Вы студент? - спросил тот, взглянув на повестку.
- Да, бывший студент.
Писец оглядел его, впрочем без всякого любопытства. Это был какой-то
особенно взъерошенный человек с неподвижною идеей во взгляде.
"От этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно", - подумал
Раскольников.
- Ступайте туда, к письмоводителю, - сказал писец и ткнул
тотчас же и сдернул его с отвращением и ужасом. Сдернул, но, сообразив, что
другого нет, взял и надел опять - и опять рассмеялся. "Все это условно, все
относительно, все это одни только формы, - подумал он мельком, одним только
краешком мысли, а сам дрожа всем телом, - ведь вот надел же! Ведь кончил же
тем, что надел!" Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием. "Нет, не по
силам..." подумалось ему. Ноги его дрожали. "От страху", - пробормотал он
про себя. Голова кружилась и болела от жару. "Это хитрость! Это они хотят
заманить меня хитростью и вдруг сбить на всем, - продолжал он про себя,
выходя на лестницу. - Скверно то, что я почти в бреду... я могу соврать
какую-нибудь глупость..."
На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, -
"а тут, пожалуй, нарочно без него обыск", - вспомнил и остановился. Но
такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели вдруг овладели
им, что он махнул рукой и пошел дальше.
"Только бы поскорей!.."
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти
дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных,
опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики.
Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть и голова его
совсем закружилась, - обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг
на улицу в яркий солнечный день.
Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой
заглянул в нее, на тот дом... и тотчас же отвел глаза.
"Если спросят, я, может быть, и скажу", - подумал он, подходя к
конторе.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на
новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был
когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо
лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках: "дворник, значит;
значит, тут и есть контора", и он стал подниматься наверх наугад.
Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
"Войду, стану на колена и все расскажу..." - подумал он, входя в
четвертый этаж.
Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир
во всех четырех этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый
день. Оттого была страшная духота. Вверх и вниз всходили и сходили дворники
с книжками под мышкой, хожалые и разный люд обоего пола - посетители. Дверь
в самую контору была тоже настежь отворена. Он вошел и остановился в
прихожей. Тут всё стояли и ждали какие-то мужики. Здесь тоже духота была
чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею, еще
невыстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат. Переждав
немного, он рассудил подвинуться еще вперед, в следующую комнату Всё
крошечные и низенькие были комнаты. Страшное нетерпение тянуло его все
дальше и дальше. Никто не замечал его. Во второй комнате сидели и писали
какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный
какой-то народ. Он обратился к одному из них.
- Чего тебе?
Он показал повестку из конторы.
- Вы студент? - спросил тот, взглянув на повестку.
- Да, бывший студент.
Писец оглядел его, впрочем без всякого любопытства. Это был какой-то
особенно взъерошенный человек с неподвижною идеей во взгляде.
"От этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно", - подумал
Раскольников.
- Ступайте туда, к письмоводителю, - сказал писец и ткнул