- радостно думал он, привстав и тупо смотря в угол, в
оттопырившуюся еще больше дыру. Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: "Боже
мой, - шептал он в отчаянии, - что со мною? Разве это спрятано? Разве так
прячут?"
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только
деньги, а потому и не приготовил заранее места, - "но теперь-то, теперь
чему я рад? - думал он. - Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!"
В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс
его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его
студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им,
и сон, и бред опять разом охватили его. Он забылся.
Не более как минут через пять вскочил он снова и тотчас же, в
исступлении, опять кинулся к своему платью. "Как это мог я опять заснуть,
тогда как ничего не сделано! Так и есть, так и есть: петлю подмышкой до сих
пор не снял! Забыл, об таком деле забыл! Такая улика!" Он сдернул петлю и
поскорей стал разрывать ее в куски, запихивая их под подушку в белье.
"Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется
так, кажется так!" - повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до
боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли
еще чего-нибудь? Уверенность, что все, даже память, даже простое
соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить. "Что, неужели уж
начинается, неужели это уж казнь наступает? Вон, вон, так и есть!"
Действительно, обрезки бахромы, которую он срезал с панталон, так и
валялись на полу, среди комнаты, чтобы первый увидел! "Да что же это со
мною!" - вскричал он опять, как потерянный.
Тут пришла ему в голову странная мысль: что, может быть, и все его
платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не видит,
не замечает, потому что соображение его ослабело, раздроблено... ум
помрачен... Вдруг он вспомнил, что и на кошельке была кровь. "Ба! Так,
стало быть, и в кармане тоже должна быть кровь, потому что я еще мокрый
кошелек тогда в карман сунул!" Мигом выворотил он карман, и - так и есть -
на подкладке кармана есть следы, пятна! "Стало быть, не оставил же еще
совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам
спохватился и догадался! - подумал он с торжеством, глубоко и радостно
вздохнув всею грудью, - просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту", -
и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон. В эту минуту луч
солнца осветил его левый сапог: на носке, который выглядывал из сапога, как
будто показались знаки. Он сбросил сапог: "действительно знаки! Весь кончик
носка пропитан кровью"; должно быть, он в ту лужу неосторожно тогда
ступил... "Но что же теперь с этим делать? Куда девать этот носок, бахрому,
карман?"
Он сгреб все это в руку и стоял среди комнаты. "В печку? Но в печке
прежде всего начнут рыться. Сжечь? Да и чем сжечь? Спичек даже нет. Нет,
лучше выйти куда-нибудь и все выбросить. Да! лучше выбросить! - повторял
он, опять садясь на диван, - и сейчас, сию минуту, не медля!.." Но вместо
того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый
озноб; опять он потащил на себя шинель. И долго, несколько часов, ему все
еще мерещилось порывами, что "вот бы сейчас, не откладывая, пойти
куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!" Он
порывался с дивана несколько раз, хотел было встать, но уже не мог.
Окончательно разбудил его с
оттопырившуюся еще больше дыру. Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: "Боже
мой, - шептал он в отчаянии, - что со мною? Разве это спрятано? Разве так
прячут?"
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только
деньги, а потому и не приготовил заранее места, - "но теперь-то, теперь
чему я рад? - думал он. - Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!"
В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс
его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его
студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им,
и сон, и бред опять разом охватили его. Он забылся.
Не более как минут через пять вскочил он снова и тотчас же, в
исступлении, опять кинулся к своему платью. "Как это мог я опять заснуть,
тогда как ничего не сделано! Так и есть, так и есть: петлю подмышкой до сих
пор не снял! Забыл, об таком деле забыл! Такая улика!" Он сдернул петлю и
поскорей стал разрывать ее в куски, запихивая их под подушку в белье.
"Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется
так, кажется так!" - повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до
боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли
еще чего-нибудь? Уверенность, что все, даже память, даже простое
соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить. "Что, неужели уж
начинается, неужели это уж казнь наступает? Вон, вон, так и есть!"
Действительно, обрезки бахромы, которую он срезал с панталон, так и
валялись на полу, среди комнаты, чтобы первый увидел! "Да что же это со
мною!" - вскричал он опять, как потерянный.
Тут пришла ему в голову странная мысль: что, может быть, и все его
платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не видит,
не замечает, потому что соображение его ослабело, раздроблено... ум
помрачен... Вдруг он вспомнил, что и на кошельке была кровь. "Ба! Так,
стало быть, и в кармане тоже должна быть кровь, потому что я еще мокрый
кошелек тогда в карман сунул!" Мигом выворотил он карман, и - так и есть -
на подкладке кармана есть следы, пятна! "Стало быть, не оставил же еще
совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам
спохватился и догадался! - подумал он с торжеством, глубоко и радостно
вздохнув всею грудью, - просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту", -
и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон. В эту минуту луч
солнца осветил его левый сапог: на носке, который выглядывал из сапога, как
будто показались знаки. Он сбросил сапог: "действительно знаки! Весь кончик
носка пропитан кровью"; должно быть, он в ту лужу неосторожно тогда
ступил... "Но что же теперь с этим делать? Куда девать этот носок, бахрому,
карман?"
Он сгреб все это в руку и стоял среди комнаты. "В печку? Но в печке
прежде всего начнут рыться. Сжечь? Да и чем сжечь? Спичек даже нет. Нет,
лучше выйти куда-нибудь и все выбросить. Да! лучше выбросить! - повторял
он, опять садясь на диван, - и сейчас, сию минуту, не медля!.." Но вместо
того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый
озноб; опять он потащил на себя шинель. И долго, несколько часов, ему все
еще мерещилось порывами, что "вот бы сейчас, не откладывая, пойти
куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!" Он
порывался с дивана несколько раз, хотел было встать, но уже не мог.
Окончательно разбудил его с