вперед
пальцем, показывая на самую последнюю комнату.
Он вошел в эту комнату (четвертую по порядку), тесную и битком набитую
публикой - народом, несколько почище одетым, чем в тех комнатах. Между
посетителями были две дамы. Одна в трауре, бедно одетая, сидела за столом
против письмоводителя и что-то писала под его диктовку. Другая же дама,
очень полная и багрово-красная, с пятнами, видная женщина, и что-то уж
очень пышно одетая, с брошкой на груди, величиной в чайное блюдечко, стояла
в сторонке и чего-то ждала. Раскольников сунул письмоводителю свою
повестку. Тот мельком взглянул на нее, сказал: "подождите" и продолжал
заниматься с траурною дамой.
Он перевел дух свободнее. "Наверно, не то!" Мало-помалу он стал
ободряться, он усовещивал себя всеми силами ободриться и опомниться.
"Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я
могу всего себя выдать! Гм... жаль, что здесь воздуху нет, - прибавил он, -
духота... Голова еще больше кружится... и ум тоже..."
Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не
совладеть с собой. Он старался прицепиться к чему-нибудь и о чем бы нибудь
думать, о совершенно постороннем, но это совсем не удавалось.
Письмоводитель сильно, впрочем, интересовал его: ему все хотелось
что-нибудь угадать по его лицу, раскусить. Это был очень молодой человек,
лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее
своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и
распомаженный, со множеством перстней и колец на белых отчищенных щетками
пальцах и золотыми цепями на жилете. С одним бывшим тут иностранцем он даже
сказал слова два по-французски, и очень удовлетворительно.
- Луиза Ивановна, вы бы сели, - сказал он мельком разодетой
багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама сесть,
хотя стул был рядом.
- Ich danke, - сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на
стул. Светло-голубое с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный
шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло
духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от
нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с
явным беспокойством.
Траурная дама наконец кончила и стала вставать. Вдруг, с некоторым
шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом
плечами, вошел офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла.
Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным
восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего
внимания, а она уже не смела больше при нем садиться. Это был поручик,
помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны
рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем,
особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими. Он искоса и
отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова: слишком уж на нем был
скверен костюм, и, несмотря на все принижение, все еще не по костюму была
осанка; Раскольников, по неосторожности, слишком прямо и долго посмотрел на
него, так что тот даже обиделся.
- Тебе чего? - крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и
не думает стушевываться от его молниеносного взгляда.
- Потребовали... по повестке... - отвечал кое-как Раскольников.
- Это по делу о взыскании с них денег, с студента, - заторопился
письмовод
пальцем, показывая на самую последнюю комнату.
Он вошел в эту комнату (четвертую по порядку), тесную и битком набитую
публикой - народом, несколько почище одетым, чем в тех комнатах. Между
посетителями были две дамы. Одна в трауре, бедно одетая, сидела за столом
против письмоводителя и что-то писала под его диктовку. Другая же дама,
очень полная и багрово-красная, с пятнами, видная женщина, и что-то уж
очень пышно одетая, с брошкой на груди, величиной в чайное блюдечко, стояла
в сторонке и чего-то ждала. Раскольников сунул письмоводителю свою
повестку. Тот мельком взглянул на нее, сказал: "подождите" и продолжал
заниматься с траурною дамой.
Он перевел дух свободнее. "Наверно, не то!" Мало-помалу он стал
ободряться, он усовещивал себя всеми силами ободриться и опомниться.
"Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я
могу всего себя выдать! Гм... жаль, что здесь воздуху нет, - прибавил он, -
духота... Голова еще больше кружится... и ум тоже..."
Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не
совладеть с собой. Он старался прицепиться к чему-нибудь и о чем бы нибудь
думать, о совершенно постороннем, но это совсем не удавалось.
Письмоводитель сильно, впрочем, интересовал его: ему все хотелось
что-нибудь угадать по его лицу, раскусить. Это был очень молодой человек,
лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее
своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и
распомаженный, со множеством перстней и колец на белых отчищенных щетками
пальцах и золотыми цепями на жилете. С одним бывшим тут иностранцем он даже
сказал слова два по-французски, и очень удовлетворительно.
- Луиза Ивановна, вы бы сели, - сказал он мельком разодетой
багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама сесть,
хотя стул был рядом.
- Ich danke, - сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на
стул. Светло-голубое с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный
шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло
духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от
нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с
явным беспокойством.
Траурная дама наконец кончила и стала вставать. Вдруг, с некоторым
шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом
плечами, вошел офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла.
Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным
восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего
внимания, а она уже не смела больше при нем садиться. Это был поручик,
помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны
рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем,
особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими. Он искоса и
отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова: слишком уж на нем был
скверен костюм, и, несмотря на все принижение, все еще не по костюму была
осанка; Раскольников, по неосторожности, слишком прямо и долго посмотрел на
него, так что тот даже обиделся.
- Тебе чего? - крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и
не думает стушевываться от его молниеносного взгляда.
- Потребовали... по повестке... - отвечал кое-как Раскольников.
- Это по делу о взыскании с них денег, с студента, - заторопился
письмовод