кольников снял запор, приотворил дверь - ничего не слышно, и вдруг,
совершенно уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее дверь за собой и
пустился вниз.
Он уже сошел три лестницы, как вдруг послышался сильный шум ниже, -
куда деваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Он побежал было назад,
опять в квартиру.
- Эй, леший, черт! Держи!
С криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что
побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку:
- Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шут те дери-и-и!
Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе;
все затихло. Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто
говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо.
Он расслышал звонкий голос молодого. "Они!"
В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу: будь что будет!
Остановят, все пропало, пропустят, тоже все пропало: запомнят. Они уже
сходились; между ними оставалась всего одна только лестница - и вдруг
спасение! В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь
отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили
рабочие, а теперь, как нарочно, ушли. Они-то, верно, и выбежали сейчас с
таким криком. Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и
черепок с краской и с мазилкой. В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную
дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой
площадке. Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко
разговаривая. Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.
Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и
повернул налево по улице.
Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они, в это
мгновение, уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта,
тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не
больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только
что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них,
убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока
они вверх проходили. А между тем ни под каким видом не смел он очень
прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось. "Не
скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на
незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли
извозчика? Беда! беда!"
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был
уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут
сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения
до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями; шея
была вся смочена. "Ишь нарезался!" - крикнул кто-то ему, когда он вышел на
канаву.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако,
как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее,
и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не
падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере
он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем
предстояла очень важная задача: положить его обратно и как можно
незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть,
гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на пре
совершенно уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее дверь за собой и
пустился вниз.
Он уже сошел три лестницы, как вдруг послышался сильный шум ниже, -
куда деваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Он побежал было назад,
опять в квартиру.
- Эй, леший, черт! Держи!
С криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что
побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку:
- Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шут те дери-и-и!
Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе;
все затихло. Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто
говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо.
Он расслышал звонкий голос молодого. "Они!"
В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу: будь что будет!
Остановят, все пропало, пропустят, тоже все пропало: запомнят. Они уже
сходились; между ними оставалась всего одна только лестница - и вдруг
спасение! В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь
отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили
рабочие, а теперь, как нарочно, ушли. Они-то, верно, и выбежали сейчас с
таким криком. Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и
черепок с краской и с мазилкой. В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную
дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой
площадке. Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко
разговаривая. Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.
Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и
повернул налево по улице.
Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они, в это
мгновение, уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта,
тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не
больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только
что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них,
убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока
они вверх проходили. А между тем ни под каким видом не смел он очень
прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось. "Не
скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на
незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли
извозчика? Беда! беда!"
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был
уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут
сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения
до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями; шея
была вся смочена. "Ишь нарезался!" - крикнул кто-то ему, когда он вышел на
канаву.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако,
как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее,
и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не
падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере
он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем
предстояла очень важная задача: положить его обратно и как можно
незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть,
гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на пре