тюшка, так вдруг... что такое? - спросила она,
смотря на заклад.
- Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.
Она протянула руку.
- Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат! Искупался, что ль,
батюшка?
- Лихорадка, - отвечал он отрывисто. - Поневоле станешь бледный...
коли есть нечего, - прибавил он, едва выговаривая слова. Силы опять
покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.
- Что такое? - спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова
и взвешивая заклад на руке.
- Вещь... папиросочница... серебряная... посмотрите.
- Да чтой-то, как будто и не серебряная... Ишь навертел.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней
были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его
оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из
петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под
одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с
каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и
уронит топор... вдруг голова его как бы закружилась.
- Да что он тут навертел! - с досадой вскричала старуха и пошевелилась
в его сторону.
Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем,
взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти
машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как
только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью,
жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены
в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на
ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост.
Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще
поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать "заклад".
Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обухом и все по темени. Кровь
хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он
отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая.
Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и все лицо были
сморщены и искажены судорогой.
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман,
стараясь не замараться текущею кровию, - в тот самый правый карман, из
которого она в прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и
головокружений уже не было, но руки все еще дрожали. Он вспомнил потом, что
был даже очень внимателен, осторожен, старался все не запачкаться... Ключи
он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном
стальном обручке. Тотчас же он побежал с ними в спальню. Это была очень
небольшая комната, с огромным киотом образов. У другой стены стояла большая
постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом.
У третьей стены был комод. Странное дело: только что он начал прилаживать
ключи к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога прошла
по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить все и уйти. Но это было только
мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя, как вдруг
другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что
старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи, и комод, он
побежал назад, к телу, схватил топор и
смотря на заклад.
- Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.
Она протянула руку.
- Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат! Искупался, что ль,
батюшка?
- Лихорадка, - отвечал он отрывисто. - Поневоле станешь бледный...
коли есть нечего, - прибавил он, едва выговаривая слова. Силы опять
покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.
- Что такое? - спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова
и взвешивая заклад на руке.
- Вещь... папиросочница... серебряная... посмотрите.
- Да чтой-то, как будто и не серебряная... Ишь навертел.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней
были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его
оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из
петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под
одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с
каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и
уронит топор... вдруг голова его как бы закружилась.
- Да что он тут навертел! - с досадой вскричала старуха и пошевелилась
в его сторону.
Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем,
взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти
машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как
только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью,
жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены
в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на
ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост.
Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще
поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать "заклад".
Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обухом и все по темени. Кровь
хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он
отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая.
Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и все лицо были
сморщены и искажены судорогой.
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман,
стараясь не замараться текущею кровию, - в тот самый правый карман, из
которого она в прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и
головокружений уже не было, но руки все еще дрожали. Он вспомнил потом, что
был даже очень внимателен, осторожен, старался все не запачкаться... Ключи
он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном
стальном обручке. Тотчас же он побежал с ними в спальню. Это была очень
небольшая комната, с огромным киотом образов. У другой стены стояла большая
постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом.
У третьей стены был комод. Странное дело: только что он начал прилаживать
ключи к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога прошла
по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить все и уйти. Но это было только
мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя, как вдруг
другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что
старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи, и комод, он
побежал назад, к телу, схватил топор и