подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента
незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый
момент преступления и еще несколько времени после него, судя по
индивидууму; затем проходят так же, как проходит всякая болезнь. Вопрос же:
болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь
по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? - он
еще не чувствовал себя в силах разрешить.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не
может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся
при нем, неотъемлемо, во все время исполнения задуманного, единственно по
той причине, что задуманное им - "не преступление"... Опускаем весь тот
процесс, посредством которого он дошел до последнего решения; мы и без того
слишком забежали вперед... Прибавим только, что фактические, чисто
материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную
роль. "Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в
свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей
тонкости со всеми подробностями дела..." Но дело не начиналось.
Окончательным своим решениям он продолжал всего менее верить, и когда
пробил час, все вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти
неожиданно.
Одно ничтожнейшее обстоятельство поставило его в тупик, еще прежде чем
он сошел с лестницы. Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда
отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть
предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если
нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь
оттуда не выглянула когда он за топором войдет? Но каково же было его
изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома,
у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и
развешивает на веревках! Увидев его, она перестала развешивать, обернулась
к нему и все время смотрела на него, пока он проходил. Он отвел глаза и
прошел, как будто ничего не замечая. Но дело было кончено: нет топора! Он
был поражен ужасно.
"И с чего взял я, - думал он, сходя под ворота, - с чего взял я, что
ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так
наверно это решил?" Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему хотелось
смеяться над собою со злости... Тупая, зверская злоба закипела в нем.
Он остановился в раздумье под воротами. Идти на улицу, так, для виду,
гулять, ему было противно; воротиться домой - еще противнее. "И какой
случай навсегда потерял!" - пробормотал он, бесцельно стоя под воротами,
прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной. Вдруг он вздрогнул.
Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо
что-то блеснуло ему в глаза... Он осмотрелся кругом - никого. На цыпочках
подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом
окликнул дворника. "Так и есть, нет дома! Где-нибудь близко, впрочем, на
дворе, потому что дверь отперта настежь". Он бросился стремглав на топор
(это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя
поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в
карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил! "Не рассудок, так бес!" -
подумал он, странно усмехаясь. Этот случай ободрил его чрезвычайно.
Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь,
незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый
момент преступления и еще несколько времени после него, судя по
индивидууму; затем проходят так же, как проходит всякая болезнь. Вопрос же:
болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь
по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? - он
еще не чувствовал себя в силах разрешить.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не
может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся
при нем, неотъемлемо, во все время исполнения задуманного, единственно по
той причине, что задуманное им - "не преступление"... Опускаем весь тот
процесс, посредством которого он дошел до последнего решения; мы и без того
слишком забежали вперед... Прибавим только, что фактические, чисто
материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную
роль. "Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в
свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей
тонкости со всеми подробностями дела..." Но дело не начиналось.
Окончательным своим решениям он продолжал всего менее верить, и когда
пробил час, все вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти
неожиданно.
Одно ничтожнейшее обстоятельство поставило его в тупик, еще прежде чем
он сошел с лестницы. Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда
отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть
предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если
нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь
оттуда не выглянула когда он за топором войдет? Но каково же было его
изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома,
у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и
развешивает на веревках! Увидев его, она перестала развешивать, обернулась
к нему и все время смотрела на него, пока он проходил. Он отвел глаза и
прошел, как будто ничего не замечая. Но дело было кончено: нет топора! Он
был поражен ужасно.
"И с чего взял я, - думал он, сходя под ворота, - с чего взял я, что
ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так
наверно это решил?" Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему хотелось
смеяться над собою со злости... Тупая, зверская злоба закипела в нем.
Он остановился в раздумье под воротами. Идти на улицу, так, для виду,
гулять, ему было противно; воротиться домой - еще противнее. "И какой
случай навсегда потерял!" - пробормотал он, бесцельно стоя под воротами,
прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной. Вдруг он вздрогнул.
Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо
что-то блеснуло ему в глаза... Он осмотрелся кругом - никого. На цыпочках
подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом
окликнул дворника. "Так и есть, нет дома! Где-нибудь близко, впрочем, на
дворе, потому что дверь отперта настежь". Он бросился стремглав на топор
(это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя
поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в
карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил! "Не рассудок, так бес!" -
подумал он, странно усмехаясь. Этот случай ободрил его чрезвычайно.
Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь,