е в силах
крикнуть. Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и
по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но
все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в
угол, пристально, в упор, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху
недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором; губы ее
перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда, они начинают
чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и
собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета было проста, забита
и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя
это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор
был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою
свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему
вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и
сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась.
Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и
побежал в прихожую.
Страх охватывал его все больше и больше, особенно после этого второго,
совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если
бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все
безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а
может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы
вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы
все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а
от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение
особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не
пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.
Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу
овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал
о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, взглянув на кухню и увидав на
лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор.
Руки его были в крови и липли. Топор он опустил лезвием прямо в воду,
схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал,
прямо в ведре, отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл
железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя
кровь даже мылом. Затем все оттер бельем, которое тут же сушилось на
веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал
топор у окна. Следов не осталось, только древко еще было сырое. Тщательно
вложил он топор в петлю, под пальто. Затем, сколько позволял свет в тусклой
кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги. Снаружи, с первого взгляда, как
будто ничего не было; только на сапогах были пятна. Он помочил тряпку и
оттер сапоги. Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть,
есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает. В раздумье стал
он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем, - мысль, что
он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя
защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает...
"Боже мой! Надо бежать, бежать!" - пробормотал он и бросился в переднюю. Но
здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал
крикнуть. Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и
по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но
все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в
угол, пристально, в упор, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху
недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором; губы ее
перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда, они начинают
чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и
собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета было проста, забита
и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя
это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор
был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою
свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему
вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и
сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась.
Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и
побежал в прихожую.
Страх охватывал его все больше и больше, особенно после этого второго,
совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если
бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все
безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а
может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы
вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы
все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а
от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение
особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не
пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.
Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу
овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал
о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, взглянув на кухню и увидав на
лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор.
Руки его были в крови и липли. Топор он опустил лезвием прямо в воду,
схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал,
прямо в ведре, отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл
железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя
кровь даже мылом. Затем все оттер бельем, которое тут же сушилось на
веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал
топор у окна. Следов не осталось, только древко еще было сырое. Тщательно
вложил он топор в петлю, под пальто. Затем, сколько позволял свет в тусклой
кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги. Снаружи, с первого взгляда, как
будто ничего не было; только на сапогах были пятна. Он помочил тряпку и
оттер сапоги. Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть,
есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает. В раздумье стал
он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем, - мысль, что
он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя
защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает...
"Боже мой! Надо бежать, бежать!" - пробормотал он и бросился в переднюю. Но
здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал