намахнулся еще раз над старухой, но
не опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее
опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен
чуть-чуть на сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да
и без того было видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он
заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к
тому же намок в крови. Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но
что-то мешало, застряло. В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы
рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом,
испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не
касаясь топором тела, и снял; он не ошибся - кошелек, На снурке были два
креста, кипарисный и медный, и, кроме того, финифтяный образок; и тут же
вместе с ними висел небольшой, замшевый, засаленный кошелек, с стальным
ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит; Раскольников сунул его в
карман, не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь и, захватив на этот
раз и топор, бросился обратно в спальню.
Он спешил ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но
как-то все неудачно: не вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так
дрожали, но он все ошибался: и видит, например, что ключ не тот, не
подходит, а все сует. Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой
ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими,
непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум
пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть,
все и припрятано. Он бросил комод и тотчас же полез под кровать, зная, что
укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и есть: стояла
значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей, обитая
красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ
как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка,
крытая красным гарнитуром; под нею было шелковое платье, затем шаль, и
туда, вглубь, казалось, все лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся
было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. "Красное,
ну а на красном кровь неприметнее", - рассудилось было ему, и вдруг он
опомнился: "Господи! С ума, что ли, я схожу?"- подумал он в испуге.
Но только что он пошевелил это тряпье, как вдруг, из-под шубки,
выскользнули золотые часы. Он бросился все перевертывать. Действительно,
между тряпьем были перемешаны золотые вещи - вероятно, всё заклады,
выкупленные и невыкупленные, - браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч.
Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу, но
аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало
не медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не
раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать...
Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он
остановился и притих, как мертвый. Но все было тихо, стало быть,
померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик, или как будто кто-то
тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту
или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал едва переводя дух, но
вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.
Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в
оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы н
не опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее
опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен
чуть-чуть на сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да
и без того было видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он
заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к
тому же намок в крови. Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но
что-то мешало, застряло. В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы
рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом,
испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не
касаясь топором тела, и снял; он не ошибся - кошелек, На снурке были два
креста, кипарисный и медный, и, кроме того, финифтяный образок; и тут же
вместе с ними висел небольшой, замшевый, засаленный кошелек, с стальным
ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит; Раскольников сунул его в
карман, не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь и, захватив на этот
раз и топор, бросился обратно в спальню.
Он спешил ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но
как-то все неудачно: не вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так
дрожали, но он все ошибался: и видит, например, что ключ не тот, не
подходит, а все сует. Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой
ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими,
непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум
пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть,
все и припрятано. Он бросил комод и тотчас же полез под кровать, зная, что
укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и есть: стояла
значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей, обитая
красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ
как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка,
крытая красным гарнитуром; под нею было шелковое платье, затем шаль, и
туда, вглубь, казалось, все лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся
было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. "Красное,
ну а на красном кровь неприметнее", - рассудилось было ему, и вдруг он
опомнился: "Господи! С ума, что ли, я схожу?"- подумал он в испуге.
Но только что он пошевелил это тряпье, как вдруг, из-под шубки,
выскользнули золотые часы. Он бросился все перевертывать. Действительно,
между тряпьем были перемешаны золотые вещи - вероятно, всё заклады,
выкупленные и невыкупленные, - браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч.
Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу, но
аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало
не медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не
раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать...
Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он
остановился и притих, как мертвый. Но все было тихо, стало быть,
померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик, или как будто кто-то
тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту
или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал едва переводя дух, но
вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.
Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в
оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы н