Это был маленький, карманный трехударный револьвер, старого
устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно
было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.
VI
Весь этот вечер до десяти часов он провел по разным трактирам и
клоакам, переходя из одного в другой. Отыскалась где-то и Катя, которая
опять пела другую лакейскую песню о том, как кто-то, "подлец и тиран",
Начал Катю целовать.
Свидригайлов поил и Катю, и шарманщика, и песенников, и лакеев, и двух
каких-то писаришек. С этими писаришками он связался, собственно, потому,
что оба они были с кривыми носами: у одного нос шел криво вправо, а у
другого влево. Это поразило Свидригайлова. Они увлекли его, наконец, в
какой-то увеселительный сад, где он заплатил за них и за вход. В этом саду
была одна тоненькая, трехлетняя елка и три кустика. Кроме того, выстроен
был "вокзал", в сущности распивочная, но там можно было получить и чай, да
сверх того стояли несколько зеленых столиков и стульев. Хор скверных
песенников и какой-то пьяный мюнхенский немец вроде паяца, с красным носом,
но отчего-то чрезвычайно унылый, увеселяли публику. Писаришки поссорились с
какими-то другими писаришками и затеяли было драку. Свидригайлов выбран был
ими судьей. Он судил их уже с четверть часа, но они так кричали что не было
ни малейшей возможности что-нибудь разобрать. Вернее всего было то, что
один из них что-то украл и даже успел тут же продать какому-то
подвернувшемуся жиду; но, продав, не захотел поделиться с своим товарищем.
Оказалось, наконец, что проданный предмет была чайная ложка, принадлежавшая
вокзалу. В вокзале хватились ее, и дело стало принимать размеры
хлопотливые. Свидригайлов заплатил за ложку, встал и вышел из сада. Было
часов около десяти. Сам он не выпил во все это время ни одной капли вина и
всего только спросил себе в вокзале чаю, да и то больше для порядка. Между
тем вечер был душный и мрачный. К десяти часам надвинулись со всех сторон
страшные тучи; ударил гром, и дождь хлынул, как водопад. Вода падала не
каплями, а целыми струями хлестала на землю. Молния сверкала поминутно, и
можно было сосчитать до пяти раз в продолжение каждого зарева. Весь
промокший до нитки, дошел он домой, заперся, отворил свое бюро, вынул все
свои деньги и разорвал две-три бумаги. Затем, сунув деньги в карман, он
хотел было переменить на себе платье, но, посмотрев в окно и прислушавшись
к грозе и дождю, махнул рукой, взял шляпу и вышел, не заперев квартиры. Он
прошел прямо к Соне. Та была дома.
Она была не одна; кругом нее было четверо маленьких детей
Капернаумова. Софья Семеновна поила их чаем. Она молча и почтительно
встретила Свидригайлова, с удивлением оглядела его измокшее платье, но не
сказала ни слова. Дети же все тотчас убежали в неописанном ужасе.
Свидригайлов сел к столу, а Соню попросил сесть подле. Та робко
приготовилась слушать.
- Я, Софья Семеновна, может, в Америку уеду, - сказал Свидригайлов, -
и так как мы видимся с сами, вероятно, в последний раз, то я пришел
кой-какие распоряжения сделать. Ну, вы эту даму сегодня видели? Я знаю, что
она вам говорила, нечего пересказывать. (Соня сделала было движение и
покраснела.) У этого народа известная складка. Что же касается до сестриц и
до братца вашего, то они действительно пристроены, и деньги, причитающиеся
им, выданы мною на каждого, под расписки, куда следует, в верны
устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно
было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.
VI
Весь этот вечер до десяти часов он провел по разным трактирам и
клоакам, переходя из одного в другой. Отыскалась где-то и Катя, которая
опять пела другую лакейскую песню о том, как кто-то, "подлец и тиран",
Начал Катю целовать.
Свидригайлов поил и Катю, и шарманщика, и песенников, и лакеев, и двух
каких-то писаришек. С этими писаришками он связался, собственно, потому,
что оба они были с кривыми носами: у одного нос шел криво вправо, а у
другого влево. Это поразило Свидригайлова. Они увлекли его, наконец, в
какой-то увеселительный сад, где он заплатил за них и за вход. В этом саду
была одна тоненькая, трехлетняя елка и три кустика. Кроме того, выстроен
был "вокзал", в сущности распивочная, но там можно было получить и чай, да
сверх того стояли несколько зеленых столиков и стульев. Хор скверных
песенников и какой-то пьяный мюнхенский немец вроде паяца, с красным носом,
но отчего-то чрезвычайно унылый, увеселяли публику. Писаришки поссорились с
какими-то другими писаришками и затеяли было драку. Свидригайлов выбран был
ими судьей. Он судил их уже с четверть часа, но они так кричали что не было
ни малейшей возможности что-нибудь разобрать. Вернее всего было то, что
один из них что-то украл и даже успел тут же продать какому-то
подвернувшемуся жиду; но, продав, не захотел поделиться с своим товарищем.
Оказалось, наконец, что проданный предмет была чайная ложка, принадлежавшая
вокзалу. В вокзале хватились ее, и дело стало принимать размеры
хлопотливые. Свидригайлов заплатил за ложку, встал и вышел из сада. Было
часов около десяти. Сам он не выпил во все это время ни одной капли вина и
всего только спросил себе в вокзале чаю, да и то больше для порядка. Между
тем вечер был душный и мрачный. К десяти часам надвинулись со всех сторон
страшные тучи; ударил гром, и дождь хлынул, как водопад. Вода падала не
каплями, а целыми струями хлестала на землю. Молния сверкала поминутно, и
можно было сосчитать до пяти раз в продолжение каждого зарева. Весь
промокший до нитки, дошел он домой, заперся, отворил свое бюро, вынул все
свои деньги и разорвал две-три бумаги. Затем, сунув деньги в карман, он
хотел было переменить на себе платье, но, посмотрев в окно и прислушавшись
к грозе и дождю, махнул рукой, взял шляпу и вышел, не заперев квартиры. Он
прошел прямо к Соне. Та была дома.
Она была не одна; кругом нее было четверо маленьких детей
Капернаумова. Софья Семеновна поила их чаем. Она молча и почтительно
встретила Свидригайлова, с удивлением оглядела его измокшее платье, но не
сказала ни слова. Дети же все тотчас убежали в неописанном ужасе.
Свидригайлов сел к столу, а Соню попросил сесть подле. Та робко
приготовилась слушать.
- Я, Софья Семеновна, может, в Америку уеду, - сказал Свидригайлов, -
и так как мы видимся с сами, вероятно, в последний раз, то я пришел
кой-какие распоряжения сделать. Ну, вы эту даму сегодня видели? Я знаю, что
она вам говорила, нечего пересказывать. (Соня сделала было движение и
покраснела.) У этого народа известная складка. Что же касается до сестриц и
до братца вашего, то они действительно пристроены, и деньги, причитающиеся
им, выданы мною на каждого, под расписки, куда следует, в верны