водой; он повернулся и пошел на -ой
проспект. Он шагал по бесконечному -ому проспекту уже очень долго, почти с
полчаса, не раз обрываясь в темноте на деревянной мостовой, но не
переставал чего-то с любопытством разыскивать по правой стороне проспекта.
Тут где-то, уже в конце проспекта он заметил, как-то проезжая недавно мимо,
одну гостиницу деревянную, но обширную, и имя ее, сколько ему помнилось,
было что-то вроде Адрианополя. Он не ошибся в своих расчетах: эта гостиница
в такой глуши была такою видною точкой, что возможности не было не отыскать
ее, даже среди темноты. Это было длинное деревянное почерневшее здание, в
котором, несмотря на поздний час, еще светились огни и замечалось некоторое
оживление. Он вошел и у встретившегося ему в коридоре оборванца спросил
нумер. Оборванец, окинув взглядом Свидригайлова, встряхнулся и тотчас же
повел его в отдаленный нумер, душный и тесный, где-то в самом конце
коридора, в углу, под лестницей. Но другого не было; все были заняты.
Оборванец смотрел вопросительно.
- Чай есть? - спросил Свидригайлов.
- Это можно-с.
- Еще что есть?
- Телятина-с, водка-с, закуска-с.
- Принеси телятины и чаю.
- А больше ничего не потребуется? - спросил даже в некотором
недоумении оборванец.
- Ничего ничего!
Оборванец удалился, совершенно разочарованный.
"Хорошее, должно быть, место, - подумал Свидригайлов, - как это я не
знал. Я тоже, вероятно, имею вид возвращающегося откуда-нибудь и
кафешантана, но уже имевшего дорогой историю. А любопытно, однако ж, кто
здесь останавливается и ночует?"
Он зажег свечу и осмотрел нумер подробнее. Это была клетушка до того
маленькая, что даже почти не под рост Свидригайлову, в одно окно; постель
очень грязная, простой крашеный стол и стул занимали почти все
пространство. Стены имели вид как бы сколоченных из досок с обшарканными
обоями, до того уже пыльными и изодранными, что цвет их (желтый) угадать
еще можно было, но рисунка уже нельзя было распознать никакого. Одна часть
стены и потолка была срезана накось, как обыкновенно в мансардах, но тут
над этим косяком шла лестница. Свидригайлов поставил свечу, сел на кровать
и задумался. Но странный и беспрерывный шепот, иногда подымавшийся чуть не
до крику, в соседней клетушке, обратил наконец его внимание. Этот шепот не
переставал с того времени, как он вошел. Он прислушался: кто-то ругал и
чуть ли не со слезами укорял другого, но слышался один только голос.
Свидригайлов встал, заслонил рукою свечку, и на стене тотчас же блеснула
щелочка; он подошел и стал смотреть. В нумере, несколько большем, чем его
собственный, было двое посетителей. Один из них без сюртука, с чрезвычайно
курчавою головой и с красным, воспаленным лицом, стоял в ораторской позе,
раздвинув ноги, чтоб удержать равновесие, и, ударяя себя рукой в грудь,
патетически укорял другого в том, что тот нищий и что даже чина на себе не
имеет, что он вытащил его из грязи и что когда хочет, тогда и может выгнать
его, и что все это видит один только перст всевышнего. Укоряемый друг сидел
на стуле и имел вид человека, чрезвычайно желающего чихнуть, но которому
это никак не удается. Он изредка, бараньим и мутным взглядом, глядел на
оратора, но, очевидно, не имел никакого понятия, о чем идет речь, и вряд ли
что-нибудь даже и слышал. На столе догорала свеча, стоял почти пустой
графин водки, рюмки, хлеб, стаканы, огурцы и посуда с давно уже выпитым
чаем. Осмотрев вним
проспект. Он шагал по бесконечному -ому проспекту уже очень долго, почти с
полчаса, не раз обрываясь в темноте на деревянной мостовой, но не
переставал чего-то с любопытством разыскивать по правой стороне проспекта.
Тут где-то, уже в конце проспекта он заметил, как-то проезжая недавно мимо,
одну гостиницу деревянную, но обширную, и имя ее, сколько ему помнилось,
было что-то вроде Адрианополя. Он не ошибся в своих расчетах: эта гостиница
в такой глуши была такою видною точкой, что возможности не было не отыскать
ее, даже среди темноты. Это было длинное деревянное почерневшее здание, в
котором, несмотря на поздний час, еще светились огни и замечалось некоторое
оживление. Он вошел и у встретившегося ему в коридоре оборванца спросил
нумер. Оборванец, окинув взглядом Свидригайлова, встряхнулся и тотчас же
повел его в отдаленный нумер, душный и тесный, где-то в самом конце
коридора, в углу, под лестницей. Но другого не было; все были заняты.
Оборванец смотрел вопросительно.
- Чай есть? - спросил Свидригайлов.
- Это можно-с.
- Еще что есть?
- Телятина-с, водка-с, закуска-с.
- Принеси телятины и чаю.
- А больше ничего не потребуется? - спросил даже в некотором
недоумении оборванец.
- Ничего ничего!
Оборванец удалился, совершенно разочарованный.
"Хорошее, должно быть, место, - подумал Свидригайлов, - как это я не
знал. Я тоже, вероятно, имею вид возвращающегося откуда-нибудь и
кафешантана, но уже имевшего дорогой историю. А любопытно, однако ж, кто
здесь останавливается и ночует?"
Он зажег свечу и осмотрел нумер подробнее. Это была клетушка до того
маленькая, что даже почти не под рост Свидригайлову, в одно окно; постель
очень грязная, простой крашеный стол и стул занимали почти все
пространство. Стены имели вид как бы сколоченных из досок с обшарканными
обоями, до того уже пыльными и изодранными, что цвет их (желтый) угадать
еще можно было, но рисунка уже нельзя было распознать никакого. Одна часть
стены и потолка была срезана накось, как обыкновенно в мансардах, но тут
над этим косяком шла лестница. Свидригайлов поставил свечу, сел на кровать
и задумался. Но странный и беспрерывный шепот, иногда подымавшийся чуть не
до крику, в соседней клетушке, обратил наконец его внимание. Этот шепот не
переставал с того времени, как он вошел. Он прислушался: кто-то ругал и
чуть ли не со слезами укорял другого, но слышался один только голос.
Свидригайлов встал, заслонил рукою свечку, и на стене тотчас же блеснула
щелочка; он подошел и стал смотреть. В нумере, несколько большем, чем его
собственный, было двое посетителей. Один из них без сюртука, с чрезвычайно
курчавою головой и с красным, воспаленным лицом, стоял в ораторской позе,
раздвинув ноги, чтоб удержать равновесие, и, ударяя себя рукой в грудь,
патетически укорял другого в том, что тот нищий и что даже чина на себе не
имеет, что он вытащил его из грязи и что когда хочет, тогда и может выгнать
его, и что все это видит один только перст всевышнего. Укоряемый друг сидел
на стуле и имел вид человека, чрезвычайно желающего чихнуть, но которому
это никак не удается. Он изредка, бараньим и мутным взглядом, глядел на
оратора, но, очевидно, не имел никакого понятия, о чем идет речь, и вряд ли
что-нибудь даже и слышал. На столе догорала свеча, стоял почти пустой
графин водки, рюмки, хлеб, стаканы, огурцы и посуда с давно уже выпитым
чаем. Осмотрев вним