наты. Он даже овладел собою, по крайней мере
снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не
покидала его.
- Вы сказали сейчас "насилие", Авдотья Романовна. Если насилие, то
сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет; до
Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я по крайней
мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и
потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего
брата? Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к
одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то
и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна.
- Подлец! - прошептала Дуня в негодовании.
- Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения.
По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие - мерзость. Я
говорил только к тому, что на совести вашей ровно ничего не останется, если
бы даже... если бы даже вы и захотели спасти вашего брата добровольно, так,
как я вам предлагаю. Вы просто, значит, подчинились обстоятельствам, ну
силе, наконец, если уж без этого слова нельзя. Подумайте об этом; судьба
вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб... всю
жизнь... я вот здесь буду ждать...
Свидригайлов сел на диван, шагах в восьми от Дуни. Для нее уже не было
ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости. К тому же она его
знала...
Вдруг она вынула из кармана револьвер, взвела курок и опустила руку с
револьвером на столик. Свидригайлов вскочил с места.
- Ага! Так вот как! - вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, -
ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело
сами, Авдотья Романовна! Да где это вы револьвер достали? Уж не господин ли
Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как
искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать,
не пропали-таки даром.
- Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей! У тебя
ничего не было своего в ее доме. Я взяла его, как стала подозревать, на что
ты способен. Смей шагнуть хоть один шаг, и клянусь, я убью тебя!
Дуня была в исступлении. Револьвер она держала наготове.
- Ну, а брат? Из любопытства спрашиваю, - спросил Свидригайлов, все
еще стоя на месте.
- Донеси, если хочешь! Ни с места! Не сходи! Я выстрелю! Ты жену
отравил, я знаю, ты сам убийца!..
- А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
- Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде... я знаю, ты за ним
ездил... у тебя было готово... Это непременно ты... подлец!
- Если бы даже это была и правда, так из-за тебя же... все-таки ты же
была бы причиной.
- Лжешь! (бешенство засверкало в глазах Дуни) лжешь, клеветник!
- Лгу? Ну, пожалуй, и лгу. Солгал. Женщинам про эти вещицы поминать не
следует. (Он усмехнулся.) Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну и
стреляй!
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная, с побелевшею, дрожавшею
нижнею губкой, с сверкающими, как огонь, большими черными глазами, смотрела
на него, решившись, измеряя и выжидая первого движения с его стороны.
Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее
в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его с
болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула
снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не
покидала его.
- Вы сказали сейчас "насилие", Авдотья Романовна. Если насилие, то
сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет; до
Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я по крайней
мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и
потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего
брата? Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к
одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то
и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна.
- Подлец! - прошептала Дуня в негодовании.
- Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения.
По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие - мерзость. Я
говорил только к тому, что на совести вашей ровно ничего не останется, если
бы даже... если бы даже вы и захотели спасти вашего брата добровольно, так,
как я вам предлагаю. Вы просто, значит, подчинились обстоятельствам, ну
силе, наконец, если уж без этого слова нельзя. Подумайте об этом; судьба
вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб... всю
жизнь... я вот здесь буду ждать...
Свидригайлов сел на диван, шагах в восьми от Дуни. Для нее уже не было
ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости. К тому же она его
знала...
Вдруг она вынула из кармана револьвер, взвела курок и опустила руку с
револьвером на столик. Свидригайлов вскочил с места.
- Ага! Так вот как! - вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, -
ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело
сами, Авдотья Романовна! Да где это вы револьвер достали? Уж не господин ли
Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как
искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать,
не пропали-таки даром.
- Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей! У тебя
ничего не было своего в ее доме. Я взяла его, как стала подозревать, на что
ты способен. Смей шагнуть хоть один шаг, и клянусь, я убью тебя!
Дуня была в исступлении. Револьвер она держала наготове.
- Ну, а брат? Из любопытства спрашиваю, - спросил Свидригайлов, все
еще стоя на месте.
- Донеси, если хочешь! Ни с места! Не сходи! Я выстрелю! Ты жену
отравил, я знаю, ты сам убийца!..
- А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
- Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде... я знаю, ты за ним
ездил... у тебя было готово... Это непременно ты... подлец!
- Если бы даже это была и правда, так из-за тебя же... все-таки ты же
была бы причиной.
- Лжешь! (бешенство засверкало в глазах Дуни) лжешь, клеветник!
- Лгу? Ну, пожалуй, и лгу. Солгал. Женщинам про эти вещицы поминать не
следует. (Он усмехнулся.) Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну и
стреляй!
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная, с побелевшею, дрожавшею
нижнею губкой, с сверкающими, как огонь, большими черными глазами, смотрела
на него, решившись, измеряя и выжидая первого движения с его стороны.
Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее
в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его с
болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула