я цель хороша. Единственное
зло и сто добрых дел! Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с
достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего
только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели
формируется иначе, а между тем нет этих трех тысяч. Прибавьте к этому
раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания
красоты своего социального положения, а вместе с тем положения сестры и
матери. Пуще же всего тщеславие, гордость и тщеславие, а впрочем, бог его
знает, может, и при хороших наклонностях... Я ведь его не виню, не думайте,
пожалуйста; да и не мое дело. Тут была тоже одна собственная теорийка, -
так себе теория, - по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на
особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому
положению, закон не писан а, напротив, которые сами сочиняют законы
остальным людям, материалу-то, сору-то. Ничего, так себе теорийка; une
theorie comme une autre. Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно,
увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не
смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что
и он гениальный человек, - то есть был в том некоторое время уверен. Он
очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а
перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не
гениальный. Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно,
в наш век-то особенно...
- А угрызение совести? Вы отрицаете в нем, стало быть, всякое
нравственное чувство? Да разве он таков?
- Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно
и никогда в порядке-то особенном не было. Русские люди вообще широкие люди,
Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к
фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной
гениальности. А помните, как много мы в этом же роде и на эту же тему
переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на террасе в саду, каждый раз
после ужина. Еще вы меня именно этой широкостью укоряли. Кто знает, может,
в то же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумывал. У
нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет, Авдотья
Романовна: разве кто как-нибудь себе по книгам составит... али из летописей
что-нибудь выведет. Но ведь это больше ученые и, знаете, в своем роде все
колпаки, так что даже и неприлично светскому человеку. Впрочем, мои мнения
вообще вы знаете; я никого решительно не обвиняю. Сам я белоручка, этого и
придерживаюсь. Да мы об этом уже не раз говорили. Я даже имел счастье
интересовать вас моими суждениями... Вы очень бледны, Авдотья Романовна!
- Я эту теорию его знаю. Я читала его статью в журнале о людях,
которым все разрешается... Мне приносил Разумихин...
- Господин Разумихин? Статью вашего брата? В журнале? Есть такая
статья? Не знал я. Вот, должно быть, любопытно-то! Но куда же вы, Авдотья
Романовна?
- Я хочу видеть Софью Семеновну, - проговорила слабым голосом Дунечка.
- Куда к ней пройти? Она, может, и пришла; я непременно, сейчас хочу ее
видеть. Пусть она...
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально
пресеклось.
- Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю. Она должна была
прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно...
- А, так ты лжешь! Я вижу... ты лгал... ты все лгал!.. Я тебе не ве
зло и сто добрых дел! Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с
достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего
только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели
формируется иначе, а между тем нет этих трех тысяч. Прибавьте к этому
раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания
красоты своего социального положения, а вместе с тем положения сестры и
матери. Пуще же всего тщеславие, гордость и тщеславие, а впрочем, бог его
знает, может, и при хороших наклонностях... Я ведь его не виню, не думайте,
пожалуйста; да и не мое дело. Тут была тоже одна собственная теорийка, -
так себе теория, - по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на
особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому
положению, закон не писан а, напротив, которые сами сочиняют законы
остальным людям, материалу-то, сору-то. Ничего, так себе теорийка; une
theorie comme une autre. Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно,
увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не
смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что
и он гениальный человек, - то есть был в том некоторое время уверен. Он
очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а
перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не
гениальный. Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно,
в наш век-то особенно...
- А угрызение совести? Вы отрицаете в нем, стало быть, всякое
нравственное чувство? Да разве он таков?
- Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно
и никогда в порядке-то особенном не было. Русские люди вообще широкие люди,
Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к
фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной
гениальности. А помните, как много мы в этом же роде и на эту же тему
переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на террасе в саду, каждый раз
после ужина. Еще вы меня именно этой широкостью укоряли. Кто знает, может,
в то же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумывал. У
нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет, Авдотья
Романовна: разве кто как-нибудь себе по книгам составит... али из летописей
что-нибудь выведет. Но ведь это больше ученые и, знаете, в своем роде все
колпаки, так что даже и неприлично светскому человеку. Впрочем, мои мнения
вообще вы знаете; я никого решительно не обвиняю. Сам я белоручка, этого и
придерживаюсь. Да мы об этом уже не раз говорили. Я даже имел счастье
интересовать вас моими суждениями... Вы очень бледны, Авдотья Романовна!
- Я эту теорию его знаю. Я читала его статью в журнале о людях,
которым все разрешается... Мне приносил Разумихин...
- Господин Разумихин? Статью вашего брата? В журнале? Есть такая
статья? Не знал я. Вот, должно быть, любопытно-то! Но куда же вы, Авдотья
Романовна?
- Я хочу видеть Софью Семеновну, - проговорила слабым голосом Дунечка.
- Куда к ней пройти? Она, может, и пришла; я непременно, сейчас хочу ее
видеть. Пусть она...
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально
пресеклось.
- Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю. Она должна была
прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно...
- А, так ты лжешь! Я вижу... ты лгал... ты все лгал!.. Я тебе не ве