всего только полстакана.
- Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я
способен иметь то, что вы называете собственным мнением, - заметил
Раскольников.
- Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда скажу
вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам
назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам
растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые
можно меня здесь застать. Помните?
- Забыл, - отвечал с удивлением Раскольников.
- Верю. Два раза я вам говорил. Адрес отчеканился у вас в памяти
механически. Вы и повернули сюда механически, а между тем строго по адресу,
сами того не зная. Я, и говоря-то вам тогда, не надеялся, что вы меня
поняли. Очень уж вы себя выдаете, Родион Романыч. Да вот еще: я убежден,
что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город
полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы
могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по
своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных
влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические
влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его
должен отражаться на всем. Но не в том теперь дело, а в том, что я уже
несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому - еще держите
голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете назад.
Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите.
Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем
иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец, останавливаетесь
среди дороги надолго. Это очень нехорошо-с. Может быть, вас кое-кто и
замечает, кроме меня, а уж это невыгодно. Мне, в сущности, все равно, и я
вас не вылечу, но вы, конечно, меня понимаете.
- А вы знаете, что за мною следят? - спросил Раскольников, пытливо на
него взглядывая.
- Нет, ничего не знаю, - как бы с удивлением ответил Свидригайлов.
- Ну так и оставим меня в покое, - нахмурившись, пробормотал
Раскольников.
- Хорошо, оставим вас в покое.
- Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два
раза, чтоб я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в
окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
- Хе-хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас на пороге, лежали на
своей софе с закрытыми глазами и притворялись, что спите, тогда как вы
вовсе не спали? Я это очень хорошо заметил.
- Я мог иметь ... причины... вы сами это знаете.
- И я мог иметь свои причины, хотя вы их и не узнаете.
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами правой
руки снизу свой подбородок и пристально уставился на Свидригайлова. Он
рассматривал с минуту его лицо, которое всегда его поражало и прежде. Это
было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с
румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно еще густыми
белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то
слишком тяжел и неподвижен. Что-то было, ужасно неприятное в этом красивом
и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была
щегольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был
огромный перстень с дорогим камнем.
- Да неужели ж
- Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я
способен иметь то, что вы называете собственным мнением, - заметил
Раскольников.
- Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда скажу
вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам
назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам
растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые
можно меня здесь застать. Помните?
- Забыл, - отвечал с удивлением Раскольников.
- Верю. Два раза я вам говорил. Адрес отчеканился у вас в памяти
механически. Вы и повернули сюда механически, а между тем строго по адресу,
сами того не зная. Я, и говоря-то вам тогда, не надеялся, что вы меня
поняли. Очень уж вы себя выдаете, Родион Романыч. Да вот еще: я убежден,
что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город
полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы
могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по
своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных
влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические
влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его
должен отражаться на всем. Но не в том теперь дело, а в том, что я уже
несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому - еще держите
голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете назад.
Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите.
Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем
иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец, останавливаетесь
среди дороги надолго. Это очень нехорошо-с. Может быть, вас кое-кто и
замечает, кроме меня, а уж это невыгодно. Мне, в сущности, все равно, и я
вас не вылечу, но вы, конечно, меня понимаете.
- А вы знаете, что за мною следят? - спросил Раскольников, пытливо на
него взглядывая.
- Нет, ничего не знаю, - как бы с удивлением ответил Свидригайлов.
- Ну так и оставим меня в покое, - нахмурившись, пробормотал
Раскольников.
- Хорошо, оставим вас в покое.
- Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два
раза, чтоб я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в
окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
- Хе-хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас на пороге, лежали на
своей софе с закрытыми глазами и притворялись, что спите, тогда как вы
вовсе не спали? Я это очень хорошо заметил.
- Я мог иметь ... причины... вы сами это знаете.
- И я мог иметь свои причины, хотя вы их и не узнаете.
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами правой
руки снизу свой подбородок и пристально уставился на Свидригайлова. Он
рассматривал с минуту его лицо, которое всегда его поражало и прежде. Это
было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с
румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно еще густыми
белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то
слишком тяжел и неподвижен. Что-то было, ужасно неприятное в этом красивом
и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была
щегольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был
огромный перстень с дорогим камнем.
- Да неужели ж