аво, думал, что вы мне скажете что-нибудь новенького.
- Да кто вы такой и зачем вы сюда приехали?
- Я кто такой? Вы знаете: дворянин, служил два года в кавалерии, потом
так здесь в Петербурге шлялся, потом женился на Марфе Петровне и жил в
деревне. Вот моя биография!
- Вы, кажется, игрок?
- Нет, какой я игрок. Шулер - не игрок.
- А вы были шулером?
- Да, был шулером.
- Что же, вас бивали?
- Случалось. А что?
- Ну, стало быть, вызвать на дуэль могли... да и вообще, оживляет.
- Не противоречу вам и притом не мастер я философствовать. Признаюсь
вам, я сюда больше насчет женщин поскорее приехал.
- Только что похоронили Марфу Петровну?
- Ну да, - улыбнулся с побеждающею откровенностию Свидригайлов. Так
что ж? Вы, кажется, находите что-то дурное, что я о женщинах так говорю?
- То есть нахожу я или нет дурное в разврате?
- В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам
насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я
буду себя сдерживать? Зачем же бросать женщин, коли я хоть до них охотник?
По крайней мере, занятие.
- Так вы здесь только на разврат один и надеетесь?
- Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по
крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате, по крайней мере, есть нечто
постоянное, основанное даже на природе и не подтвержденное фантазии, нечто
всегдашним разожженным угольком в крови прерывающее, вечно поджигающее,
которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь.
Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
- Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
- А, вот вы куда! Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее
через меру, - а тут непременно придется перейти через меру, - но ведь это,
во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем
держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать? Не будь этого, ведь
этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек
обязан скучать, но ведь, однако ж...
- А вы могли бы застрелиться?
- Ну вот! - с отвращением отпаривал Свидригайлов, - сделайте
одолжение, не говорите мне, - прибавил он поспешно и даже без всякого
фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо
его как будто изменилось. - Сознаюсь в непростительной слабости, но что
делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я
мистик отчасти?
- А! призраки Марфы Петровны! Что ж, приходить продолжают?
- Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! -
вскричал он с каким-то раздражительным видом. - Нет, будемте лучше об
этом... да впрочем... Гм! Эх, мало времени, не могу я с вами долго
оставаться, а жаль! Было бы что сообщить.
- А что у вас, женщина?
- Да, женщина, так, нечаянный один случай... нет, я не про то.
- Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже
потеряли силу остановиться?
- А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас,
Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне
о разврате и об эстетике! Вы - Шиллер, вы - идеалист! Все это, конечно, так
и должно быть и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж,
как-то все-таки странно в действительности... Ах, жаль, что времени мало,
потому вы сами прелюбопытный субъект!
- Да кто вы такой и зачем вы сюда приехали?
- Я кто такой? Вы знаете: дворянин, служил два года в кавалерии, потом
так здесь в Петербурге шлялся, потом женился на Марфе Петровне и жил в
деревне. Вот моя биография!
- Вы, кажется, игрок?
- Нет, какой я игрок. Шулер - не игрок.
- А вы были шулером?
- Да, был шулером.
- Что же, вас бивали?
- Случалось. А что?
- Ну, стало быть, вызвать на дуэль могли... да и вообще, оживляет.
- Не противоречу вам и притом не мастер я философствовать. Признаюсь
вам, я сюда больше насчет женщин поскорее приехал.
- Только что похоронили Марфу Петровну?
- Ну да, - улыбнулся с побеждающею откровенностию Свидригайлов. Так
что ж? Вы, кажется, находите что-то дурное, что я о женщинах так говорю?
- То есть нахожу я или нет дурное в разврате?
- В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам
насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я
буду себя сдерживать? Зачем же бросать женщин, коли я хоть до них охотник?
По крайней мере, занятие.
- Так вы здесь только на разврат один и надеетесь?
- Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по
крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате, по крайней мере, есть нечто
постоянное, основанное даже на природе и не подтвержденное фантазии, нечто
всегдашним разожженным угольком в крови прерывающее, вечно поджигающее,
которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь.
Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
- Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
- А, вот вы куда! Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее
через меру, - а тут непременно придется перейти через меру, - но ведь это,
во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем
держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать? Не будь этого, ведь
этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек
обязан скучать, но ведь, однако ж...
- А вы могли бы застрелиться?
- Ну вот! - с отвращением отпаривал Свидригайлов, - сделайте
одолжение, не говорите мне, - прибавил он поспешно и даже без всякого
фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо
его как будто изменилось. - Сознаюсь в непростительной слабости, но что
делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я
мистик отчасти?
- А! призраки Марфы Петровны! Что ж, приходить продолжают?
- Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! -
вскричал он с каким-то раздражительным видом. - Нет, будемте лучше об
этом... да впрочем... Гм! Эх, мало времени, не могу я с вами долго
оставаться, а жаль! Было бы что сообщить.
- А что у вас, женщина?
- Да, женщина, так, нечаянный один случай... нет, я не про то.
- Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже
потеряли силу остановиться?
- А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас,
Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне
о разврате и об эстетике! Вы - Шиллер, вы - идеалист! Все это, конечно, так
и должно быть и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж,
как-то все-таки странно в действительности... Ах, жаль, что времени мало,
потому вы сами прелюбопытный субъект!