А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно
люблю.
- Но какой вы, однако же, фанфарон! - с некоторым отвращением произнес
Раскольников.
- Ну, ей-богу же, нет! - хохоча отвечал Свидригайлов, - а впрочем, не
спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно
безобидно. Я семь лет прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому,
набросившись теперь на умного человека, как вы, - на умного и в высшей
степени любопытного, просто рад поболтать, да кроме того, выпил эти
полстакана вина и уже капельку в голову ударило. А главное, существует одно
обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я... умолчу.
Куда же вы? - с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Раскольников стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и
как-то неловко, что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом
пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире.
- Э-эх! Посидите, остановитесь, - упрашивал Свидригайлов, - да велите
себе принести хоть чаю. Ну посидите, не я не буду болтать вздору, о себе то
есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня
женщина, говоря вашим слогом, "спасала"? Это будет даже ответом на ваш
первый вопрос, потому что особа эта - ваша сестра. Можно рассказывать? Да и
время убьем.
- Рассказывайте, но я надеюсь, вы...
- О, не беспокойтесь! Притом же Авдотья Романовна даже и в таком
скверном и пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее
уважение.
IV
- Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал), -
начал Свидригайлов, - что я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному
счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты. Нечего подробничать
о том, как выкупала меня тогда Марфа Петровна; знаете ли, до какой степени
одурманения может иногда полюбить женщина? Это была женщина честная, весьма
неглупая (хотя и совершенно необразованная). Представьте же себе, что
эта-то самая, ревнивая и честная женщина решилась снизойти, после многих
ужасных исступлений и попреков, на некоторого рода со мною контракт,
который и исполняла во все время нашего брака. Дело в том, что она была
значительно старше меня, кроме того, постоянно носила во рту какую-то
гвоздичку. Я имел настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб
объявить ей прямо, что совершенно верен ей быть не могу. Это признание
привело ее в исступление, но, кажется, моя грубая откровенность ей в
некотором роде понравилась: "Значит, дескать, сам не хочет обманывать, коли
заранее так объявляет", - ну, а для ревнивой женщины это первое. После
долгих слез состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я
никогда не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее
позволения не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу
никогда; четвертое, за это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда
на сенных девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже
сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай,
чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная,
то я должен открыться Марфе Петровне. Насчет последнего пункта Марфа
Петровна была, впрочем, во все время довольно спокойна; это была умная
женщина, а следовательно, не могла же на меня смотреть иначе как на
развратника и потаскуна, который серьезно полюбить не в состоянии. Но умная
женщина и ревнивая женщина - два предмета разные, и
люблю.
- Но какой вы, однако же, фанфарон! - с некоторым отвращением произнес
Раскольников.
- Ну, ей-богу же, нет! - хохоча отвечал Свидригайлов, - а впрочем, не
спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно
безобидно. Я семь лет прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому,
набросившись теперь на умного человека, как вы, - на умного и в высшей
степени любопытного, просто рад поболтать, да кроме того, выпил эти
полстакана вина и уже капельку в голову ударило. А главное, существует одно
обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я... умолчу.
Куда же вы? - с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Раскольников стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и
как-то неловко, что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом
пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире.
- Э-эх! Посидите, остановитесь, - упрашивал Свидригайлов, - да велите
себе принести хоть чаю. Ну посидите, не я не буду болтать вздору, о себе то
есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня
женщина, говоря вашим слогом, "спасала"? Это будет даже ответом на ваш
первый вопрос, потому что особа эта - ваша сестра. Можно рассказывать? Да и
время убьем.
- Рассказывайте, но я надеюсь, вы...
- О, не беспокойтесь! Притом же Авдотья Романовна даже и в таком
скверном и пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее
уважение.
IV
- Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал), -
начал Свидригайлов, - что я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному
счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты. Нечего подробничать
о том, как выкупала меня тогда Марфа Петровна; знаете ли, до какой степени
одурманения может иногда полюбить женщина? Это была женщина честная, весьма
неглупая (хотя и совершенно необразованная). Представьте же себе, что
эта-то самая, ревнивая и честная женщина решилась снизойти, после многих
ужасных исступлений и попреков, на некоторого рода со мною контракт,
который и исполняла во все время нашего брака. Дело в том, что она была
значительно старше меня, кроме того, постоянно носила во рту какую-то
гвоздичку. Я имел настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб
объявить ей прямо, что совершенно верен ей быть не могу. Это признание
привело ее в исступление, но, кажется, моя грубая откровенность ей в
некотором роде понравилась: "Значит, дескать, сам не хочет обманывать, коли
заранее так объявляет", - ну, а для ревнивой женщины это первое. После
долгих слез состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я
никогда не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее
позволения не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу
никогда; четвертое, за это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда
на сенных девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже
сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай,
чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная,
то я должен открыться Марфе Петровне. Насчет последнего пункта Марфа
Петровна была, впрочем, во все время довольно спокойна; это была умная
женщина, а следовательно, не могла же на меня смотреть иначе как на
развратника и потаскуна, который серьезно полюбить не в состоянии. Но умная
женщина и ревнивая женщина - два предмета разные, и