двернулся. Соня? Да и зачем бы он пошел теперь к Соне? Опять просить у
ней ее слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумолимый
приговор, решение без перемены. Тут - или ее дорога, или его. Особенно в
эту минуту он не в состоянии был ее видеть. Нет, не лучшее ли испытать
Свидригайлова: что это такое? И он не мог не сознаться внутри, что и
действительно тот на что-то ему давно уже как бы нужен.
Ну, однако ж, что' может быть между ними общего? Даже и злодейство не
могло бы быть у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен,
очевидно чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть,
очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей
Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает? У этого
человека вечно какие-то намерения и проекты.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и
страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она
была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около
него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел
замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать,
что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним
власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она
явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову.
Одна уже мысль эта приводила его в мрачную ярость. Во-первых, тогда уже все
изменится, даже в его собственном положении: следует тотчас же открыть
тайну Дунечке. Следует, может быть, предать самого себя, чтоб отвлечь
Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага. Письмо? Нынче утром Дуня
получила какое-то письмо! От кого в Петербурге могла бы она получать
письма? (Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего
не знает. Может быть, следует открыться и Разумихину? Раскольников с
омерзением подумал об этом.
"Во всяком случае Свидригайлова надо увидать как можно скорее, - решил
он про себя окончательно. - Слава богу, тут не так нужны подробности,
сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов
что-нибудь интригует против Дуни, - то..."
Раскольников до того устал за все это время, за весь этот месяц, что
уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе, как только одним
решением: "Тогда я убью его", - подумал он в холодном отчаянии. Тяжелое
чувство сдавило его сердце; он остановился посредине улицы и стал
осматриваться: по какой дороге он идет и куда он зашел? Он находился на
-ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной, которую прошел.
Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были отворены
настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В
зале разливались песенки, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий
барабан. Слышны были женские взвизги. Он было хотел пойти назад,
недоумевая, зачем он повернул на -ский проспект, как вдруг, в одном из
крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна, за чайным
столиком, с трубкою в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса поразило
его. Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас
поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку
успеть уйти, пока его не заметили. Раскольников тотчас сделал вид, что как
будто и сам не заметил его и с
ней ее слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумолимый
приговор, решение без перемены. Тут - или ее дорога, или его. Особенно в
эту минуту он не в состоянии был ее видеть. Нет, не лучшее ли испытать
Свидригайлова: что это такое? И он не мог не сознаться внутри, что и
действительно тот на что-то ему давно уже как бы нужен.
Ну, однако ж, что' может быть между ними общего? Даже и злодейство не
могло бы быть у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен,
очевидно чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть,
очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей
Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает? У этого
человека вечно какие-то намерения и проекты.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и
страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она
была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около
него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел
замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать,
что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним
власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она
явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову.
Одна уже мысль эта приводила его в мрачную ярость. Во-первых, тогда уже все
изменится, даже в его собственном положении: следует тотчас же открыть
тайну Дунечке. Следует, может быть, предать самого себя, чтоб отвлечь
Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага. Письмо? Нынче утром Дуня
получила какое-то письмо! От кого в Петербурге могла бы она получать
письма? (Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего
не знает. Может быть, следует открыться и Разумихину? Раскольников с
омерзением подумал об этом.
"Во всяком случае Свидригайлова надо увидать как можно скорее, - решил
он про себя окончательно. - Слава богу, тут не так нужны подробности,
сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов
что-нибудь интригует против Дуни, - то..."
Раскольников до того устал за все это время, за весь этот месяц, что
уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе, как только одним
решением: "Тогда я убью его", - подумал он в холодном отчаянии. Тяжелое
чувство сдавило его сердце; он остановился посредине улицы и стал
осматриваться: по какой дороге он идет и куда он зашел? Он находился на
-ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной, которую прошел.
Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были отворены
настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В
зале разливались песенки, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий
барабан. Слышны были женские взвизги. Он было хотел пойти назад,
недоумевая, зачем он повернул на -ский проспект, как вдруг, в одном из
крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна, за чайным
столиком, с трубкою в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса поразило
его. Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас
поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку
успеть уйти, пока его не заметили. Раскольников тотчас сделал вид, что как
будто и сам не заметил его и с