у, и найдите, и будете
жить. Вам, во-первых, давно уже воздух переменить надо. Что ж, страданье
тоже дело хорошее. Пострадайте. Миколка-то, может, и прав, что страданья
хочет. Знаю, что не веруется, - а вы лукаво не мудрствуйте; отдайтесь жизни
прямо, не рассуждая; не беспокойтесь, - прямо на берег вынесет и на ноги
поставит. На какой берег? А я почем знаю? Я только верую, что вам еще много
жить. Знаю, что вы слова мои как рацею теперь принимаете заученную; да,
может, после вспомните, пригодится когда-нибудь; для того и говорю. Еще
хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так,
пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали! Еще бога,
может, надо благодарить; почем вы знаете: может, вас бог для чего и
бережет. А вы великое сердце имейте да поменьше бойтесь. Великого
предстоящего исполнения-то струсили? Нет, тут уж стыдно трусить. Коли
сделали такой шаг, так уж крепитесь. Тут уж справедливость. Вот
исполните-ка, что требует справедливость. Знаю, что не веруете, а ей-богу,
жизнь вынесет. Самому после слюбится. Вам теперь только воздуху надо,
воздуху!
Раскольников даже вздрогнул.
- Да вы кто такой, - вскричал он, - вы-то что за пророк? С высоты
какого это спокойствия величавого вы мне премудрствующие пророчества
изрекаете?
- Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй,
чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно
поконченный, А вы - другая статья; вам бог жизнь приготовил (а кто знает,
может, и у вас так только дымом пройдет, ничего не будет). Ну что ж, что вы
в другой разряд людей перейдете? Не комфорта же жалеть, вам-то, с вашим-то
сердцем? Что ж, что вас, может быть, слишком долго никто не увидит? Не во
времени дело, а в вас самом. Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу
прежде всего надо быть солнцем. Вы чего опять улыбаетесь: что я такой
Шиллер? И бьюсь об заклад, предполагаете, что я к вам теперь подольщаюсь! А
что ж, может быть, и в самом деле подольщаюсь, хе-хе-хе! Вы мне, Родион
Романыч, на слово-то, пожалуй, и не верьте, пожалуй, даже и никогда не
верьте вполне, - это уж такой мой норов, согласен; только вот что прибавлю:
насколько я низкий человек и насколько я честный, сами, кажется, можете
рассудить!
- Вы когда меня думаете арестовать?
- Да денька полтора али два могу еще дать вам погулять. Подумайте-ка,
голубчик, помолитесь-ка богу. Да и выгоднее, ей-богу, выгоднее.
- А ну как я убегу? - как-то странно усмехаясь, спросил Раскольников.
- Нет, не убежите. Мужик убежит, модный сектант убежит - лакей чужой
мысли, - потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так
он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не
верите, - с чем же вы убежите? Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и
трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху
соответственного; ну, а ваш ли там воздух? Убежите и сами воротитесь. Без
нас вам нельзя обойтись. А засади я вас в тюремный-то замок - ну месяц, ну
два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да
еще как, пожалуй, себе самому неожиданно. Сами еще за час знать не будете,
что придете с повинною. Я даже вот уверен, что вы не верите, а сами на том
остановитесь. Потому страданье, Родион Романыч, великая вещь; вы не глядите
на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в
страдании есть идея. Миколка-то прав.
жить. Вам, во-первых, давно уже воздух переменить надо. Что ж, страданье
тоже дело хорошее. Пострадайте. Миколка-то, может, и прав, что страданья
хочет. Знаю, что не веруется, - а вы лукаво не мудрствуйте; отдайтесь жизни
прямо, не рассуждая; не беспокойтесь, - прямо на берег вынесет и на ноги
поставит. На какой берег? А я почем знаю? Я только верую, что вам еще много
жить. Знаю, что вы слова мои как рацею теперь принимаете заученную; да,
может, после вспомните, пригодится когда-нибудь; для того и говорю. Еще
хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так,
пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали! Еще бога,
может, надо благодарить; почем вы знаете: может, вас бог для чего и
бережет. А вы великое сердце имейте да поменьше бойтесь. Великого
предстоящего исполнения-то струсили? Нет, тут уж стыдно трусить. Коли
сделали такой шаг, так уж крепитесь. Тут уж справедливость. Вот
исполните-ка, что требует справедливость. Знаю, что не веруете, а ей-богу,
жизнь вынесет. Самому после слюбится. Вам теперь только воздуху надо,
воздуху!
Раскольников даже вздрогнул.
- Да вы кто такой, - вскричал он, - вы-то что за пророк? С высоты
какого это спокойствия величавого вы мне премудрствующие пророчества
изрекаете?
- Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй,
чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно
поконченный, А вы - другая статья; вам бог жизнь приготовил (а кто знает,
может, и у вас так только дымом пройдет, ничего не будет). Ну что ж, что вы
в другой разряд людей перейдете? Не комфорта же жалеть, вам-то, с вашим-то
сердцем? Что ж, что вас, может быть, слишком долго никто не увидит? Не во
времени дело, а в вас самом. Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу
прежде всего надо быть солнцем. Вы чего опять улыбаетесь: что я такой
Шиллер? И бьюсь об заклад, предполагаете, что я к вам теперь подольщаюсь! А
что ж, может быть, и в самом деле подольщаюсь, хе-хе-хе! Вы мне, Родион
Романыч, на слово-то, пожалуй, и не верьте, пожалуй, даже и никогда не
верьте вполне, - это уж такой мой норов, согласен; только вот что прибавлю:
насколько я низкий человек и насколько я честный, сами, кажется, можете
рассудить!
- Вы когда меня думаете арестовать?
- Да денька полтора али два могу еще дать вам погулять. Подумайте-ка,
голубчик, помолитесь-ка богу. Да и выгоднее, ей-богу, выгоднее.
- А ну как я убегу? - как-то странно усмехаясь, спросил Раскольников.
- Нет, не убежите. Мужик убежит, модный сектант убежит - лакей чужой
мысли, - потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так
он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не
верите, - с чем же вы убежите? Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и
трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху
соответственного; ну, а ваш ли там воздух? Убежите и сами воротитесь. Без
нас вам нельзя обойтись. А засади я вас в тюремный-то замок - ну месяц, ну
два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да
еще как, пожалуй, себе самому неожиданно. Сами еще за час знать не будете,
что придете с повинною. Я даже вот уверен, что вы не верите, а сами на том
остановитесь. Потому страданье, Родион Романыч, великая вещь; вы не глядите
на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в
страдании есть идея. Миколка-то прав.