чае затруднительно мужчине... по
причине пола... Если бы с помощью Амалии Ивановны... хотя, впрочем, так
дело не делается... Это как же-с?
- Кого хотите! Пусть, кто хочет, тот и обыскивает! - кричала Катерина
Ивановна, - Соня, вывороти им карманы! Вот, вот! Смотри, изверг, вот
пустой, здесь платок лежал, карман пустой, видишь! Вот другой карман, вот,
вот! Видишь, видишь!
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба
кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг
выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это
все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя
пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул. Это был сторублевый
кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою
руку, показывая всем билет.
- Воровка! Вон с квартир! Полис, полис! - завопила Амалия Ивановна, -
их надо Сибирь прогналь! Вон!
Со всех сторон полетели восклицания. Раскольников молчал, не спуская
глаз с Сони, изредка, но быстро переводя их на Лужина. Соня стояла на том
же месте, как без памяти: она почти даже не была и удивлена. Вдруг краска
залила ей все лицо; она вскрикнула и закрылась руками.
- Нет, это не я! Я не брала! Я не знаю! - закричала она, разрывающим
сердце воплем, и бросилась к Катерине Ивановне. Та схватила ее и крепко
прижала к себе, как будто грудью желая защитить ее ото всех.
- Соня! Соня! Я не верю! Видишь, я не верю! - кричала (несмотря на всю
очевидность) Катерина Ивановна, сотрясая ее в руках своих, как ребенка,
целуя ее бессчетно, ловя ее руки и, так и впиваясь, целуя их. - Чтоб ты
взяла! Да что это за глупые люди! О господи! Глупые вы, глупые, - кричала
она, обращаясь ко всем, - да вы еще не знаете, не знаете, какое это сердце,
какая это девушка! Она возьмет, она! Да она свое последнее платье скинет,
продаст, босая пойдет, а вам отдаст, коль вам надо будет, вот она какая!
Она и желтый-то билет получила, потому что мои же дети с голоду пропадали,
себя за нас продала!.. Ах, покойник, покойник! Ах, покойник, покойник!
Видишь? Видишь? Вот тебе поминки! Господи! Да защитите же ее, что ж вы
стоите все! Родион Романович! Вы-то чего ж не заступитесь? Вы тоже, что ль
верите? Мизинца вы ее не стоите, все, все, все, все! Господи! Да защити ж,
наконец!
Плач бедной, чахоточной, сиротливой Катерины Ивановны произвел,
казалось, сильный эффект на публику. Тут было столько жалкого, столько
страдающего в этом искривленном болью, высохшем чахоточном лице, в этих
иссохших, запекшихся кровью губах, в этом хрипло кричащем голосе, в этом
плаче навзрыд, подобном детскому плачу, в этой доверчивой, детской и вместе
с тем отчаянной мольбе защитить, что, казалось, все пожалели несчастную. По
крайней мере, Петр Петрович тотчас же пожалел.
- Сударыня! Сударыня! - восклицал он внушительным голосом, - до вас
этот факт не касается! Никто не решится вас обвинить в умысле или в
соглашении, тем паче что вы же и обнаружили, выворотив карман: стало быть,
ничего не предполагали. Весьма и весьма готов сожалеть, если, так сказать,
нищета подвигла и Софью Семеновну, но для чего же, мадемуазель, вы не
хотели сознаться? Позора убоялись? Первый шаг? Потерялись, может быть? Дело
понятное-с; очень понятное-с... Но, однако, для чего же было пускаться в
такие качества! Господа! - обратился он ко всем присутствующим, - господа!
Сожалея и, так сказать, соболезнуя, я, пожалу
причине пола... Если бы с помощью Амалии Ивановны... хотя, впрочем, так
дело не делается... Это как же-с?
- Кого хотите! Пусть, кто хочет, тот и обыскивает! - кричала Катерина
Ивановна, - Соня, вывороти им карманы! Вот, вот! Смотри, изверг, вот
пустой, здесь платок лежал, карман пустой, видишь! Вот другой карман, вот,
вот! Видишь, видишь!
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба
кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг
выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это
все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя
пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул. Это был сторублевый
кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою
руку, показывая всем билет.
- Воровка! Вон с квартир! Полис, полис! - завопила Амалия Ивановна, -
их надо Сибирь прогналь! Вон!
Со всех сторон полетели восклицания. Раскольников молчал, не спуская
глаз с Сони, изредка, но быстро переводя их на Лужина. Соня стояла на том
же месте, как без памяти: она почти даже не была и удивлена. Вдруг краска
залила ей все лицо; она вскрикнула и закрылась руками.
- Нет, это не я! Я не брала! Я не знаю! - закричала она, разрывающим
сердце воплем, и бросилась к Катерине Ивановне. Та схватила ее и крепко
прижала к себе, как будто грудью желая защитить ее ото всех.
- Соня! Соня! Я не верю! Видишь, я не верю! - кричала (несмотря на всю
очевидность) Катерина Ивановна, сотрясая ее в руках своих, как ребенка,
целуя ее бессчетно, ловя ее руки и, так и впиваясь, целуя их. - Чтоб ты
взяла! Да что это за глупые люди! О господи! Глупые вы, глупые, - кричала
она, обращаясь ко всем, - да вы еще не знаете, не знаете, какое это сердце,
какая это девушка! Она возьмет, она! Да она свое последнее платье скинет,
продаст, босая пойдет, а вам отдаст, коль вам надо будет, вот она какая!
Она и желтый-то билет получила, потому что мои же дети с голоду пропадали,
себя за нас продала!.. Ах, покойник, покойник! Ах, покойник, покойник!
Видишь? Видишь? Вот тебе поминки! Господи! Да защитите же ее, что ж вы
стоите все! Родион Романович! Вы-то чего ж не заступитесь? Вы тоже, что ль
верите? Мизинца вы ее не стоите, все, все, все, все! Господи! Да защити ж,
наконец!
Плач бедной, чахоточной, сиротливой Катерины Ивановны произвел,
казалось, сильный эффект на публику. Тут было столько жалкого, столько
страдающего в этом искривленном болью, высохшем чахоточном лице, в этих
иссохших, запекшихся кровью губах, в этом хрипло кричащем голосе, в этом
плаче навзрыд, подобном детскому плачу, в этой доверчивой, детской и вместе
с тем отчаянной мольбе защитить, что, казалось, все пожалели несчастную. По
крайней мере, Петр Петрович тотчас же пожалел.
- Сударыня! Сударыня! - восклицал он внушительным голосом, - до вас
этот факт не касается! Никто не решится вас обвинить в умысле или в
соглашении, тем паче что вы же и обнаружили, выворотив карман: стало быть,
ничего не предполагали. Весьма и весьма готов сожалеть, если, так сказать,
нищета подвигла и Софью Семеновну, но для чего же, мадемуазель, вы не
хотели сознаться? Позора убоялись? Первый шаг? Потерялись, может быть? Дело
понятное-с; очень понятное-с... Но, однако, для чего же было пускаться в
такие качества! Господа! - обратился он ко всем присутствующим, - господа!
Сожалея и, так сказать, соболезнуя, я, пожалу