к-то разом, истощился,
даже как будто похудел после своего адвокатского подвига. Тем не менее речь
его произвела чрезвычайный эффект. Он говорил с таким азартом, с таким
убеждением, что ему, видимо, все поверили. Петр Петрович почувствовал, что
дело плохо.
- Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы,
- вскричал он. - Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне,
вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из
какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на
ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
Но этот выверт не принес пользы Петру Петровичу. Напротив, послышался
со всех сторон ропот.
- А, ты вот куда заехал! - крикнул Лебезятников. - Врешь! Зови
полицию, а я присягу приму! Одного только понять не могу: для чего он
рискнул на такой низкий поступок! О жалкий, подлый человек!
- Я могу объяснить, для чего он рискнул на такой поступок, и, если
надо, сам присягу приму! - твердым голосом произнес, наконец, Раскольников
и выступил вперед.
Он был по-видимому тверд и спокоен. Всем как-то ясно стало, при одном
только взгляде на него, что он действительно знает, в чем дело, и что дошло
до развязки.
- Теперь я совершенно все себе уяснил, - продолжал Раскольников,
обращаясь прямо к Лебезятникову. - С самого начала истории я уже стал
подозревать, что тут какой-то мерзкий подвох; я стал подозревать вследствие
некоторых особых обстоятельств, только мне одному известных, которые я
сейчас и объясню всем: в них все дело! Вы же, Андрей Семенович, вашим
драгоценным показанием окончательно уяснили мне все. Прошу всех, всех
прислушать: этот господин (он указал на Лужина) сватался недавно к одной
девице, и именно к моей сестре, Авдотье Романовне Раскольниковой. Но,
приехав в Петербург, он, третьего дня, при первом нашем свидании, со мной
поссорился, и я выгнал его от себя, чему есть два свидетеля. Этот человек
очень зол... Третьего дня я еще и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у
вас, Андрей Семенович, и что, стало быть, в тот же самый день, как мы
поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я
передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его
Катерине Ивановне несколько денег на похороны. Он тотчас же написал моей
матери записку и уведомил ее, что я отдал все деньги не Катерине Ивановне,
а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях упомянул о... о
характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к
Софье Семеновне. Все это, как вы понимаете, с целью поссорить меня с
матерью и сестрой, внушив им, что я расточаю, с неблагородными целями, их
последние деньги, которыми они мне помогают. Вчера вечером, при матери и
сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал
деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что с Софьей
Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не был и даже в лицо еще ее не
видал. При этом я прибавил, что он, Петр Петрович Лужин, со всеми своими
достоинствами, не стоит одного мизинца Софьи Семеновны, о которой он так
дурно отзывается. На его вопрос: посадил ли бы я Софью Семеновну рядом с
моей сестрой? - я ответил, что я уже это и сделал, того же дня.
Разозлившись на то, что мать и сестра не хотят, по его наветам, со мною
рассориться, он, слово за слово, начал говорить им непростительные
дерзости. Произошел окончательны
даже как будто похудел после своего адвокатского подвига. Тем не менее речь
его произвела чрезвычайный эффект. Он говорил с таким азартом, с таким
убеждением, что ему, видимо, все поверили. Петр Петрович почувствовал, что
дело плохо.
- Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы,
- вскричал он. - Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне,
вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из
какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на
ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
Но этот выверт не принес пользы Петру Петровичу. Напротив, послышался
со всех сторон ропот.
- А, ты вот куда заехал! - крикнул Лебезятников. - Врешь! Зови
полицию, а я присягу приму! Одного только понять не могу: для чего он
рискнул на такой низкий поступок! О жалкий, подлый человек!
- Я могу объяснить, для чего он рискнул на такой поступок, и, если
надо, сам присягу приму! - твердым голосом произнес, наконец, Раскольников
и выступил вперед.
Он был по-видимому тверд и спокоен. Всем как-то ясно стало, при одном
только взгляде на него, что он действительно знает, в чем дело, и что дошло
до развязки.
- Теперь я совершенно все себе уяснил, - продолжал Раскольников,
обращаясь прямо к Лебезятникову. - С самого начала истории я уже стал
подозревать, что тут какой-то мерзкий подвох; я стал подозревать вследствие
некоторых особых обстоятельств, только мне одному известных, которые я
сейчас и объясню всем: в них все дело! Вы же, Андрей Семенович, вашим
драгоценным показанием окончательно уяснили мне все. Прошу всех, всех
прислушать: этот господин (он указал на Лужина) сватался недавно к одной
девице, и именно к моей сестре, Авдотье Романовне Раскольниковой. Но,
приехав в Петербург, он, третьего дня, при первом нашем свидании, со мной
поссорился, и я выгнал его от себя, чему есть два свидетеля. Этот человек
очень зол... Третьего дня я еще и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у
вас, Андрей Семенович, и что, стало быть, в тот же самый день, как мы
поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я
передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его
Катерине Ивановне несколько денег на похороны. Он тотчас же написал моей
матери записку и уведомил ее, что я отдал все деньги не Катерине Ивановне,
а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях упомянул о... о
характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к
Софье Семеновне. Все это, как вы понимаете, с целью поссорить меня с
матерью и сестрой, внушив им, что я расточаю, с неблагородными целями, их
последние деньги, которыми они мне помогают. Вчера вечером, при матери и
сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал
деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что с Софьей
Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не был и даже в лицо еще ее не
видал. При этом я прибавил, что он, Петр Петрович Лужин, со всеми своими
достоинствами, не стоит одного мизинца Софьи Семеновны, о которой он так
дурно отзывается. На его вопрос: посадил ли бы я Софью Семеновну рядом с
моей сестрой? - я ответил, что я уже это и сделал, того же дня.
Разозлившись на то, что мать и сестра не хотят, по его наветам, со мною
рассориться, он, слово за слово, начал говорить им непростительные
дерзости. Произошел окончательны