й, готов простить, даже
теперь, несмотря на полученные личные оскорбления. Да послужит же,
мадемуазель, теперешний стыд вам уроком на будущее, - обратился он к Соне,
- а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю. Довольно!
Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова. Взгляды их
встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его. Между
тем Катерина Ивановна, казалось, ничего больше и не слыхала: она обнимала и
целовала Соню, как безумная. Дети тоже обхватили со всех сторон Соню своими
ручонками, а Полечка, - не совсем понимавшая, впрочем, в чем дело, -
казалось, вся так и утопала в слезах, надрываясь от рыданий и спрятав свое
распухшее от плача хорошенькое личико на плече Сони.
- Как это низко! - раздался вдруг громкий голос в дверях.
Петр Петрович быстро оглянулся.
- Какая низость! - повторил Лебезятников, пристально смотря ему в
глаза.
Петр Петрович даже как будто вздрогнул. Это заметили все. (Потом об
этом вспоминали.) Лебезятников шагнул в комнату.
- И вы осмелились меня в свидетели поставить? - сказал он, подходя к
Петру Петровичу.
- Что это значит, Андрей Семенович? Про что такое вы говорите? -
пробормотал Лужин.
- То значит, что вы... клеветник, вот что значат мои слова! - горячо
проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми
глазками. Он был ужасно рассержен. Раскольников так и впился в него
глазами, как бы подхватывая и взвешивая каждое слово. Опять снова
воцарилось молчание. Петр Петрович почти даже потерялся, особенно в первое
мгновение.
- Если это вы мне... - начал он, заикаясь, - да что с вами? В уме ли
вы?
- Я-то в уме-с, а вот вы так... мошенник! Ах, как это низко! Я все
слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже
до сих пор оно не совсем логично... Но для чего вы все это сделали - не
понимаю.
- Да что я сделал такое! Перестанете ли вы говорить вашими вздорными
загадками! Или вы, может, выпивши?
- Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки никогда
не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими
собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, - я
видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! - повторял Лебезятников,
обращаясь ко всем и каждому.
- Да вы рехнулись иль нет, молокосос? - взвизгнул Лужин, - она здесь
сама перед вами, налицо, - она сама здесь, сейчас, при всех подтвердила,
что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала. Каким же образом мог
я ей передать, после этого?
- Я видел, видел! - кричал и подтверждал Лебезятников, - и хоть это
против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно
присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то,
дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею,
когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой,
вы и положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!
Лужин побледнел.
- Что вы врете! - дерзко вскричал он, - да и как вы могли, стоя у
окна, разглядеть бумажку? Вам померещилось... на подслепые глаза. Вы
бредите!
- Нет, не померещилось! И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел,
и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, - это вы правду
говорите, - но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно
сторублевый билет, потому что, когда вы стали дав
теперь, несмотря на полученные личные оскорбления. Да послужит же,
мадемуазель, теперешний стыд вам уроком на будущее, - обратился он к Соне,
- а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю. Довольно!
Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова. Взгляды их
встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его. Между
тем Катерина Ивановна, казалось, ничего больше и не слыхала: она обнимала и
целовала Соню, как безумная. Дети тоже обхватили со всех сторон Соню своими
ручонками, а Полечка, - не совсем понимавшая, впрочем, в чем дело, -
казалось, вся так и утопала в слезах, надрываясь от рыданий и спрятав свое
распухшее от плача хорошенькое личико на плече Сони.
- Как это низко! - раздался вдруг громкий голос в дверях.
Петр Петрович быстро оглянулся.
- Какая низость! - повторил Лебезятников, пристально смотря ему в
глаза.
Петр Петрович даже как будто вздрогнул. Это заметили все. (Потом об
этом вспоминали.) Лебезятников шагнул в комнату.
- И вы осмелились меня в свидетели поставить? - сказал он, подходя к
Петру Петровичу.
- Что это значит, Андрей Семенович? Про что такое вы говорите? -
пробормотал Лужин.
- То значит, что вы... клеветник, вот что значат мои слова! - горячо
проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми
глазками. Он был ужасно рассержен. Раскольников так и впился в него
глазами, как бы подхватывая и взвешивая каждое слово. Опять снова
воцарилось молчание. Петр Петрович почти даже потерялся, особенно в первое
мгновение.
- Если это вы мне... - начал он, заикаясь, - да что с вами? В уме ли
вы?
- Я-то в уме-с, а вот вы так... мошенник! Ах, как это низко! Я все
слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже
до сих пор оно не совсем логично... Но для чего вы все это сделали - не
понимаю.
- Да что я сделал такое! Перестанете ли вы говорить вашими вздорными
загадками! Или вы, может, выпивши?
- Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки никогда
не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими
собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, - я
видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! - повторял Лебезятников,
обращаясь ко всем и каждому.
- Да вы рехнулись иль нет, молокосос? - взвизгнул Лужин, - она здесь
сама перед вами, налицо, - она сама здесь, сейчас, при всех подтвердила,
что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала. Каким же образом мог
я ей передать, после этого?
- Я видел, видел! - кричал и подтверждал Лебезятников, - и хоть это
против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно
присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то,
дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею,
когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой,
вы и положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!
Лужин побледнел.
- Что вы врете! - дерзко вскричал он, - да и как вы могли, стоя у
окна, разглядеть бумажку? Вам померещилось... на подслепые глаза. Вы
бредите!
- Нет, не померещилось! И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел,
и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, - это вы правду
говорите, - но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно
сторублевый билет, потому что, когда вы стали дав