им словом, я хочу знать: признаете ли вы
меня окончательно свободным от подозрений или нет? Говорите, Порфирий
Петрович, говорите положительно и окончательно, и скорее, сейчас!
- Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же с вами, - вскричал Порфирий с
совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. - Да и к
чему вам знать, к чему вам так много знать, коли вас еще и не начали
беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И
зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из
каких причин? А? хе-хе-хе!
- Повторяю вам, - вскричал в ярости Раскольников, - что не могу дольше
переносить...
- Чего-с? Неизвестности-то? - перебил Порфирий.
- Не язвите меня! Я не хочу!.. Говорю вам, что не хочу!.. Не могу и не
хочу!.. Слышите! Слышите! - крикнул он, стукнув опять кулаком по столу.
- Да тише, тише! Ведь услышат! Серьезно предупреждаю: поберегите себя.
Я не шучу-с! - проговорил шепотом Порфирий, но на этот раз в лице его уже
не было давешнего бабьи-добродушного и испуганного выражения; напротив,
теперь он прямо приказывал, строго, нахмурив брови и как будто разом
нарушая все тайны и двусмысленности. Но это было только на мгновение.
Озадаченный было Раскольников вдруг впал в настоящее исступление; но
странно: он опять послушался приказания говорить тише, хотя и был в самом
сильном пароксизме бешенства.
- Я не дам себя мучить! - зашептал он вдруг по-давешнему, с болью и с
ненавистию мгновенно сознавая в себе, что не может не подчиниться
приказанию, и приходя от этой мысли еще в большее бешенство, - арестуйте
меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со
мной-с! Не смейте...
- Да не беспокойтесь же вы о форме, - перебил Порфирий, с прежнею
лукавою усмешкой и как бы даже с наслаждением любуясь Раскольниковым, - я
вас, батюшка, пригласил теперь по-домашнему, совершенно этак по-дружески!
- Не хочу я вашей дружбы и плюю на нее! Слышите ли? И вот же: беру
фуражку и иду. Ну-тка, что теперь скажешь, коли намерен арестовать?
Он схватил фуражку и пошел к дверям.
- А сюрпризик-то не хотите разве посмотреть? - захихикал Порфирий,
опять схватывая его немного повыше локтя и останавливая у дверей. Он,
видимо, становился все веселее и игривее, что окончательно выводило из себя
Раскольникова.
- Какой сюрпризик? что такое? - спросил он, вдруг останавливаясь и с
испугом смотря на Порфирия.
- Сюрпризик-с, вот тут, за дверью у меня сидит, хе-хе-хе! (Он указал
пальцем на запертую дверь в перегородке, которая вела в казенную квартиру
его.) - Я и на замок припер, чтобы не убежал.
- Что такое? где? что?.. - Раскольников подошел было к двери и хотел
отворить, но она была заперта.
- Заперта-с, вот и ключ!
И в самом деле, он показал ему ключ, вынув из кармана.
- Лжешь ты все! - завопил Раскольников, уже не удерживаясь, - лжешь,
полишинель проклятый! - и бросился на ретировавшегося к дверям, но
нисколько не струсившего Порфирия.
- Я все, все понимаю! - подскочил он к нему. - Ты лжешь и дразнишь
меня, чтоб я себя выдал...
- Да уж больше и нельзя себя выдать, батюшка, Родион Романыч. Ведь вы
в исступление пришли. Не кричите, ведь я людей позову-с!
- Лжешь, ничего не будет! Зови людей! Ты знал, что я болен, и
раздражить меня хотел, до бешенства, чтоб я себя выдал, вот твоя цель! Нет,
ты фактов подавай! Я все понял! У
меня окончательно свободным от подозрений или нет? Говорите, Порфирий
Петрович, говорите положительно и окончательно, и скорее, сейчас!
- Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же с вами, - вскричал Порфирий с
совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. - Да и к
чему вам знать, к чему вам так много знать, коли вас еще и не начали
беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И
зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из
каких причин? А? хе-хе-хе!
- Повторяю вам, - вскричал в ярости Раскольников, - что не могу дольше
переносить...
- Чего-с? Неизвестности-то? - перебил Порфирий.
- Не язвите меня! Я не хочу!.. Говорю вам, что не хочу!.. Не могу и не
хочу!.. Слышите! Слышите! - крикнул он, стукнув опять кулаком по столу.
- Да тише, тише! Ведь услышат! Серьезно предупреждаю: поберегите себя.
Я не шучу-с! - проговорил шепотом Порфирий, но на этот раз в лице его уже
не было давешнего бабьи-добродушного и испуганного выражения; напротив,
теперь он прямо приказывал, строго, нахмурив брови и как будто разом
нарушая все тайны и двусмысленности. Но это было только на мгновение.
Озадаченный было Раскольников вдруг впал в настоящее исступление; но
странно: он опять послушался приказания говорить тише, хотя и был в самом
сильном пароксизме бешенства.
- Я не дам себя мучить! - зашептал он вдруг по-давешнему, с болью и с
ненавистию мгновенно сознавая в себе, что не может не подчиниться
приказанию, и приходя от этой мысли еще в большее бешенство, - арестуйте
меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со
мной-с! Не смейте...
- Да не беспокойтесь же вы о форме, - перебил Порфирий, с прежнею
лукавою усмешкой и как бы даже с наслаждением любуясь Раскольниковым, - я
вас, батюшка, пригласил теперь по-домашнему, совершенно этак по-дружески!
- Не хочу я вашей дружбы и плюю на нее! Слышите ли? И вот же: беру
фуражку и иду. Ну-тка, что теперь скажешь, коли намерен арестовать?
Он схватил фуражку и пошел к дверям.
- А сюрпризик-то не хотите разве посмотреть? - захихикал Порфирий,
опять схватывая его немного повыше локтя и останавливая у дверей. Он,
видимо, становился все веселее и игривее, что окончательно выводило из себя
Раскольникова.
- Какой сюрпризик? что такое? - спросил он, вдруг останавливаясь и с
испугом смотря на Порфирия.
- Сюрпризик-с, вот тут, за дверью у меня сидит, хе-хе-хе! (Он указал
пальцем на запертую дверь в перегородке, которая вела в казенную квартиру
его.) - Я и на замок припер, чтобы не убежал.
- Что такое? где? что?.. - Раскольников подошел было к двери и хотел
отворить, но она была заперта.
- Заперта-с, вот и ключ!
И в самом деле, он показал ему ключ, вынув из кармана.
- Лжешь ты все! - завопил Раскольников, уже не удерживаясь, - лжешь,
полишинель проклятый! - и бросился на ретировавшегося к дверям, но
нисколько не струсившего Порфирия.
- Я все, все понимаю! - подскочил он к нему. - Ты лжешь и дразнишь
меня, чтоб я себя выдал...
- Да уж больше и нельзя себя выдать, батюшка, Родион Романыч. Ведь вы
в исступление пришли. Не кричите, ведь я людей позову-с!
- Лжешь, ничего не будет! Зови людей! Ты знал, что я болен, и
раздражить меня хотел, до бешенства, чтоб я себя выдал, вот твоя цель! Нет,
ты фактов подавай! Я все понял! У