ун! - захихикал Порфирий, - да с вами, батюшка, и не
сладишь; мономания какая-то в вас засела. Так не верите мне? А я вам скажу,
что уж верите, уж на четверть аршина поверили, а я сделаю, что поверите и
на весь аршин, потому истинно вас люблю и искренно добра желаю.
Губы Раскольникова задрожали.
- Да-с, желаю-с, окончательно вам скажу-с, - продолжал он, слегка,
дружески, взявши за руку Раскольникова, немного повыше локтя, -
окончательно скажу-с: наблюдайте вашу болезнь. К тому же вот к вам и
фамилия теперь приехала; об ней-то попомните. Покоить вам и нежить их
следует, а вы их только пугаете...
- Какое вам дело? Почем вы знаете? К чему так интересуетесь? Вы
следите, стало быть, за мной и хотите мне это показать?
- Батюшка! Да ведь от вас же, от вас же самих все узнал! Вы и не
замечаете, что, в волнении своем, все вперед сами высказываете и мне, и
другим. От господина Разумихина, Дмитрия Прокофьича, тоже вчера много
интересных подробностей узнал. Нет-с, вот вы меня прервали, а я скажу, что
через мнительность вашу, при всем остроумии вашем, вы даже здравый взгляд
на вещи изволили потерять. Ну вот, например, хоть на ту же опять тему,
насчет колокольчиков-то: да этакую-то драгоценность, этакой факт (целый
ведь факт-с!) я вам так, с руками и с ногами, и выдал, я-то, следователь! И
вы ничего в этом не видите? Да подозревай я вас хоть немножко, так ли
следовало мне поступить? Мне, напротив, следовало бы сначала усыпить
подозрения ваши, и виду не подать, что я об этом факте уже известен;
отвлечь, этак, вас в противоположную сторону, да вдруг, как обухом по
темени (по вашему же выражению), и огорошить: "А что, дескать, сударь,
изволили вы в квартире убитой делать в десять часов вечера, да чуть ли еще
и не в одиннадцать? А зачем в колокольчик звонили? А зачем про кровь
расспрашивали? А зачем дворников сбивали и в часть, к квартальному
поручику, подзывали?" Вот как бы следовало мне поступить, если б я хоть
капельку на вас подозрения имел. Следовало бы по всей форме от вас
показание-то отобрать, обыск сделать, да, пожалуй, еще вас и
заарестовать... Стало быть, я на вас не питаю подозрений, коли иначе
поступил! А вы здравый взгляд потеряли, да и не видите ничего, повторяю-с!
Раскольников вздрогнул всем телом, так что Порфирий Петрович слишком
ясно заметил это.
- Лжете вы все! - вскричал он, - я не знаю ваших целей, но вы все
лжете... Давеча вы не в этом смысле говорили, и ошибиться нельзя мне... Вы
лжете!
- Я лгу? - подхватил Порфирий, по-видимому горячась, но сохраняя самый
веселый и насмешливый вид и, кажется, нимало не тревожась тем, какое мнение
имеет о нем господин Раскольников. - Я лгу?.. Ну а как я с вами давеча
поступил (я-то, следователь), сам вам подсказывая и выдавая все средства к
защите, сам же вам всю эту психологию подводя: "Болезнь, дескать, бред,
разобижен был; меланхолия да квартальные", и все это прочее? А? хе-хе-хе!
Хотя оно, впрочем, - кстати скажу, - все эти психологические средства к
защите, отговорки да увертки, крайне несостоятельны, да и о двух концах:
"Болезнь, дескать, бред, грезы, мерещилось, не помню", все это так-с, да
зачем же, батюшка, в болезни-то да в бреду все такие именно грезы
мерещутся, а не прочие? Могли ведь быть и прочие-с? Так ли? Хе-хе-хе-хе!
Раскольников гордо и с презрением посмотрел на него.
- Одним словом, - настойчиво и громко сказал он, вставая и немного
оттолкнув при этом Порфирия, - одн
сладишь; мономания какая-то в вас засела. Так не верите мне? А я вам скажу,
что уж верите, уж на четверть аршина поверили, а я сделаю, что поверите и
на весь аршин, потому истинно вас люблю и искренно добра желаю.
Губы Раскольникова задрожали.
- Да-с, желаю-с, окончательно вам скажу-с, - продолжал он, слегка,
дружески, взявши за руку Раскольникова, немного повыше локтя, -
окончательно скажу-с: наблюдайте вашу болезнь. К тому же вот к вам и
фамилия теперь приехала; об ней-то попомните. Покоить вам и нежить их
следует, а вы их только пугаете...
- Какое вам дело? Почем вы знаете? К чему так интересуетесь? Вы
следите, стало быть, за мной и хотите мне это показать?
- Батюшка! Да ведь от вас же, от вас же самих все узнал! Вы и не
замечаете, что, в волнении своем, все вперед сами высказываете и мне, и
другим. От господина Разумихина, Дмитрия Прокофьича, тоже вчера много
интересных подробностей узнал. Нет-с, вот вы меня прервали, а я скажу, что
через мнительность вашу, при всем остроумии вашем, вы даже здравый взгляд
на вещи изволили потерять. Ну вот, например, хоть на ту же опять тему,
насчет колокольчиков-то: да этакую-то драгоценность, этакой факт (целый
ведь факт-с!) я вам так, с руками и с ногами, и выдал, я-то, следователь! И
вы ничего в этом не видите? Да подозревай я вас хоть немножко, так ли
следовало мне поступить? Мне, напротив, следовало бы сначала усыпить
подозрения ваши, и виду не подать, что я об этом факте уже известен;
отвлечь, этак, вас в противоположную сторону, да вдруг, как обухом по
темени (по вашему же выражению), и огорошить: "А что, дескать, сударь,
изволили вы в квартире убитой делать в десять часов вечера, да чуть ли еще
и не в одиннадцать? А зачем в колокольчик звонили? А зачем про кровь
расспрашивали? А зачем дворников сбивали и в часть, к квартальному
поручику, подзывали?" Вот как бы следовало мне поступить, если б я хоть
капельку на вас подозрения имел. Следовало бы по всей форме от вас
показание-то отобрать, обыск сделать, да, пожалуй, еще вас и
заарестовать... Стало быть, я на вас не питаю подозрений, коли иначе
поступил! А вы здравый взгляд потеряли, да и не видите ничего, повторяю-с!
Раскольников вздрогнул всем телом, так что Порфирий Петрович слишком
ясно заметил это.
- Лжете вы все! - вскричал он, - я не знаю ваших целей, но вы все
лжете... Давеча вы не в этом смысле говорили, и ошибиться нельзя мне... Вы
лжете!
- Я лгу? - подхватил Порфирий, по-видимому горячась, но сохраняя самый
веселый и насмешливый вид и, кажется, нимало не тревожась тем, какое мнение
имеет о нем господин Раскольников. - Я лгу?.. Ну а как я с вами давеча
поступил (я-то, следователь), сам вам подсказывая и выдавая все средства к
защите, сам же вам всю эту психологию подводя: "Болезнь, дескать, бред,
разобижен был; меланхолия да квартальные", и все это прочее? А? хе-хе-хе!
Хотя оно, впрочем, - кстати скажу, - все эти психологические средства к
защите, отговорки да увертки, крайне несостоятельны, да и о двух концах:
"Болезнь, дескать, бред, грезы, мерещилось, не помню", все это так-с, да
зачем же, батюшка, в болезни-то да в бреду все такие именно грезы
мерещутся, а не прочие? Могли ведь быть и прочие-с? Так ли? Хе-хе-хе-хе!
Раскольников гордо и с презрением посмотрел на него.
- Одним словом, - настойчиво и громко сказал он, вставая и немного
оттолкнув при этом Порфирия, - одн