тавил, обстоятельства рассказал,
спутал, сбил всех и каждого, а чего? Сам он, совершенно неумышленно,
отчасти, причиной убийства был, но только отчасти, и как узнал про то, что
он убийцам дал повод, затосковал, задурманился, стало ему представляться,
повихнулся совсем, да и уверил сам себя, что он-то и есть убийца! Да
правительствующий сенат, наконец, дело-то разобрал, и несчастный был
оправдан и под призрение отдан. Спасибо правительствующему сенату! Эх-ма,
ай-ай-ай! Да этак что же, батюшка? Этак можно и горячку нажить, когда уж
этакие поползновения нервы свои раздражать являются, по ночам в колокольчик
ходить звонить да про кровь расспрашивать! Эту ведь я психологию-то изучил
всю на практике-с. Этак ведь иногда человека из окна али с колокольни
соскочить тянет, и ощущение-то такое соблазнительное. Тоже и
колокольчики-с... Болезнь, Родион Романович, болезнь! Болезнию своей
пренебрегать слишком начали-с. Посоветовались бы вы с опытным медиком, а то
что у вас этот толстый-то!.. Бред у вас! Это все у вас просто в бреду одном
делается!..
На мгновение все так и завертелось кругом Раскольникова.
"Неужели, неужели, - мелькало в нем, - он лжет и теперь? Невозможно,
невозможно!" - отталкивал он от себя эту мысль, чувствуя заранее, до какой
степени бешенства и ярости может она довести его, чувствуя, что от
бешенства с ума сойти может.
- Это было не в бреду, это было наяву! - вскричал он, напрягая все
силы своего рассудка проникнуть в игру Порфирия. - Наяву, наяву! Слышите
ли?
- Да, понимаю и слышу-с! Вы и вчера говорили, что не в бреду, особенно
даже напирали, что не в бреду! Все, что вы можете сказать, понимаю-с!
Э-эх!.. Да послушайте же, Родион Романович, благодетель вы мой, ну вот хоть
бы это-то обстоятельство. Ведь вот будь вы действительно, на самом деле
преступны али там как-нибудь замешаны в это проклятое дело, ну стали бы вы,
помилуйте, сами напирать, что не в бреду вы все это делали, а, напротив, в
полной памяти? Да еще особенно напирать, с упорством таким, особенным,
напирать, - ну могло ли быть, ну могло ли быть это, помилуйте? Да ведь
совершенно же напротив, по-моему. Ведь если б вы за собой что-либо
чувствовали, так вам именно следовало бы напирать: что непременно, дескать,
в бреду! Так ли? Ведь так?
Что-то лукавое послышалось в этом вопросе. Раскольников отшатнулся к
самой спинке дивана от наклонившегося к нему Порфирия и молча, в упор, в
недоумении его рассматривал.
- Али вот насчет господина Разумихина, насчет того то есть, от себя ли
он вчера приходил говорить или с вашего наущения? Да вам именно должно бы
говорить, что от себя приходил, и скрыть, что с вашего наущения! А ведь вот
вы не скрываете же! Вы именно упираете на то, что с вашего наущения!
Раскольников никогда не упирал на это. Холод прошел по спине его.
- Вы все лжете, - проговорил он медленно и слабо, с искривившимися в
болезненную улыбку губами, - вы мне опять хотите показать, что всю игру мою
знаете, все ответы мои заранее знаете, - говорил он, сам почти чувствуя,
что уже не взвешивает как должно слов, - запугать меня хотите... или просто
смеетесь надо мной...
Он продолжал в упор смотреть на него, говоря это, и вдруг опять
беспредельная злоба блеснула в глазах его.
- Лжете вы все! - вскричал он. - Вы сами отлично знаете, что самая
лучшая увертка преступнику по возможности не скрывать, чего можно не
скрыть. Не верю я вам!
- Экой же вы верт
спутал, сбил всех и каждого, а чего? Сам он, совершенно неумышленно,
отчасти, причиной убийства был, но только отчасти, и как узнал про то, что
он убийцам дал повод, затосковал, задурманился, стало ему представляться,
повихнулся совсем, да и уверил сам себя, что он-то и есть убийца! Да
правительствующий сенат, наконец, дело-то разобрал, и несчастный был
оправдан и под призрение отдан. Спасибо правительствующему сенату! Эх-ма,
ай-ай-ай! Да этак что же, батюшка? Этак можно и горячку нажить, когда уж
этакие поползновения нервы свои раздражать являются, по ночам в колокольчик
ходить звонить да про кровь расспрашивать! Эту ведь я психологию-то изучил
всю на практике-с. Этак ведь иногда человека из окна али с колокольни
соскочить тянет, и ощущение-то такое соблазнительное. Тоже и
колокольчики-с... Болезнь, Родион Романович, болезнь! Болезнию своей
пренебрегать слишком начали-с. Посоветовались бы вы с опытным медиком, а то
что у вас этот толстый-то!.. Бред у вас! Это все у вас просто в бреду одном
делается!..
На мгновение все так и завертелось кругом Раскольникова.
"Неужели, неужели, - мелькало в нем, - он лжет и теперь? Невозможно,
невозможно!" - отталкивал он от себя эту мысль, чувствуя заранее, до какой
степени бешенства и ярости может она довести его, чувствуя, что от
бешенства с ума сойти может.
- Это было не в бреду, это было наяву! - вскричал он, напрягая все
силы своего рассудка проникнуть в игру Порфирия. - Наяву, наяву! Слышите
ли?
- Да, понимаю и слышу-с! Вы и вчера говорили, что не в бреду, особенно
даже напирали, что не в бреду! Все, что вы можете сказать, понимаю-с!
Э-эх!.. Да послушайте же, Родион Романович, благодетель вы мой, ну вот хоть
бы это-то обстоятельство. Ведь вот будь вы действительно, на самом деле
преступны али там как-нибудь замешаны в это проклятое дело, ну стали бы вы,
помилуйте, сами напирать, что не в бреду вы все это делали, а, напротив, в
полной памяти? Да еще особенно напирать, с упорством таким, особенным,
напирать, - ну могло ли быть, ну могло ли быть это, помилуйте? Да ведь
совершенно же напротив, по-моему. Ведь если б вы за собой что-либо
чувствовали, так вам именно следовало бы напирать: что непременно, дескать,
в бреду! Так ли? Ведь так?
Что-то лукавое послышалось в этом вопросе. Раскольников отшатнулся к
самой спинке дивана от наклонившегося к нему Порфирия и молча, в упор, в
недоумении его рассматривал.
- Али вот насчет господина Разумихина, насчет того то есть, от себя ли
он вчера приходил говорить или с вашего наущения? Да вам именно должно бы
говорить, что от себя приходил, и скрыть, что с вашего наущения! А ведь вот
вы не скрываете же! Вы именно упираете на то, что с вашего наущения!
Раскольников никогда не упирал на это. Холод прошел по спине его.
- Вы все лжете, - проговорил он медленно и слабо, с искривившимися в
болезненную улыбку губами, - вы мне опять хотите показать, что всю игру мою
знаете, все ответы мои заранее знаете, - говорил он, сам почти чувствуя,
что уже не взвешивает как должно слов, - запугать меня хотите... или просто
смеетесь надо мной...
Он продолжал в упор смотреть на него, говоря это, и вдруг опять
беспредельная злоба блеснула в глазах его.
- Лжете вы все! - вскричал он. - Вы сами отлично знаете, что самая
лучшая увертка преступнику по возможности не скрывать, чего можно не
скрыть. Не верю я вам!
- Экой же вы верт