он скрючился), - к тому же я человек
откровенный-с... Откровенный я человек или нет? Как по вашему? Уж кажется,
что вполне: этакие-то вещи вам задаром сообщаю, да еще награждения за это
не требую, хе-хе! Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему,
великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж
какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной
раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом и сам
своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-с!
Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда! А об этом и не
подумает увлекающаяся остроумием молодежь, "шагающая через все препятствия"
(как вы остроумнейшим и хитрейшим образом изволили выразиться). Он-то,
положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случай-с,
incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и
триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он хлоп! да в самом-то
интересном, в самом скандалезнейшем месте и упадет в обморок. Оно, положим,
болезнь, духота тоже иной раз в комнатах бывает, да все-таки-с! Все-таки
мысль подал! Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать.
Вон оно, коварство-то где-с! Другой раз, увлекаясь игривостию своего
остроумия, начнет дурачить подозревающего его человека, побледнеет как бы
нарочно, как бы в игре, да слишком уж натурально побледнеет-то, слишком уж
на правду похоже, ан и опять подал мысль! Хоть и надует с первого раза, да
за ночь-то тот и надумается, коли сам малый не промах. Да ведь на каждом
шагу этак-то-с! Да чего: сам вперед начнет забегать, соваться начнет, куда
и не спрашивают, заговаривать начнет беспрерывно о том, о чем бы надо,
напротив, молчать, различные аллегории начнет подпускать, хе-хе! Сам придет
и спрашивать начнет: зачем-де меня долго не берут? хе-хе-хе! И это ведь с
самым остроумнейшим человеком может случиться, с психологом и
литератором-с! Зеркало натура, зеркало-с, самое прозрачное-с! Смотри в него
и любуйся, вот что-с! Да что это вы так побледнели, Родион Романович, не
душно ли вам, не растворить ли окошечко?
- О, не беспокойтесь, пожалуйста, - вскричал Раскольников и вдруг
захохотал, - пожалуйста, не беспокойтесь!
Порфирий остановился против него, подождал и вдруг сам захохотал,
вслед за ним. Раскольников встал с дивана, вдруг резко прекратив свой,
совершенно припадочный, смех.
- Порфирий Петрович! - проговорил он громко и отчетливо, хотя едва
стоял на дрожавших ногах, - я, наконец, вижу ясно, что вы положительно
подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы. С своей
стороны объявляю вам, что все это мне давно уже надоело. Если находите, что
имеете право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то
арестуйте. Но смеяться себе в глаза и мучить себя я не позволю.
Вдруг губы его задрожали, глаза загорелись бешенством, и сдержанный до
сих пор голос зазвучал.
- Не позволю-с! - крикнул он вдруг, изо всей силы стукнув кулаком по
столу, - слышите вы это, Порфирий Петрович? Не позволю!
- Ах, господи, да что это опять! - вскрикнул, по-видимому в
совершенном испуге, Порфирий Петрович, - батюшка! Родион Романович!
Родименький! Отец! Да что с вами?
- Не позволю! - крикнул было другой раз Раскольников.
- Батюшка, потише! Ведь услышат, придут! Ну что тогда мы им скажем,
подумайте! - прошептал в ужасе Порфирий Петрович, приближая свое лицо к
сам
откровенный-с... Откровенный я человек или нет? Как по вашему? Уж кажется,
что вполне: этакие-то вещи вам задаром сообщаю, да еще награждения за это
не требую, хе-хе! Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему,
великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж
какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной
раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом и сам
своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-с!
Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда! А об этом и не
подумает увлекающаяся остроумием молодежь, "шагающая через все препятствия"
(как вы остроумнейшим и хитрейшим образом изволили выразиться). Он-то,
положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случай-с,
incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и
триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он хлоп! да в самом-то
интересном, в самом скандалезнейшем месте и упадет в обморок. Оно, положим,
болезнь, духота тоже иной раз в комнатах бывает, да все-таки-с! Все-таки
мысль подал! Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать.
Вон оно, коварство-то где-с! Другой раз, увлекаясь игривостию своего
остроумия, начнет дурачить подозревающего его человека, побледнеет как бы
нарочно, как бы в игре, да слишком уж натурально побледнеет-то, слишком уж
на правду похоже, ан и опять подал мысль! Хоть и надует с первого раза, да
за ночь-то тот и надумается, коли сам малый не промах. Да ведь на каждом
шагу этак-то-с! Да чего: сам вперед начнет забегать, соваться начнет, куда
и не спрашивают, заговаривать начнет беспрерывно о том, о чем бы надо,
напротив, молчать, различные аллегории начнет подпускать, хе-хе! Сам придет
и спрашивать начнет: зачем-де меня долго не берут? хе-хе-хе! И это ведь с
самым остроумнейшим человеком может случиться, с психологом и
литератором-с! Зеркало натура, зеркало-с, самое прозрачное-с! Смотри в него
и любуйся, вот что-с! Да что это вы так побледнели, Родион Романович, не
душно ли вам, не растворить ли окошечко?
- О, не беспокойтесь, пожалуйста, - вскричал Раскольников и вдруг
захохотал, - пожалуйста, не беспокойтесь!
Порфирий остановился против него, подождал и вдруг сам захохотал,
вслед за ним. Раскольников встал с дивана, вдруг резко прекратив свой,
совершенно припадочный, смех.
- Порфирий Петрович! - проговорил он громко и отчетливо, хотя едва
стоял на дрожавших ногах, - я, наконец, вижу ясно, что вы положительно
подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы. С своей
стороны объявляю вам, что все это мне давно уже надоело. Если находите, что
имеете право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то
арестуйте. Но смеяться себе в глаза и мучить себя я не позволю.
Вдруг губы его задрожали, глаза загорелись бешенством, и сдержанный до
сих пор голос зазвучал.
- Не позволю-с! - крикнул он вдруг, изо всей силы стукнув кулаком по
столу, - слышите вы это, Порфирий Петрович? Не позволю!
- Ах, господи, да что это опять! - вскрикнул, по-видимому в
совершенном испуге, Порфирий Петрович, - батюшка! Родион Романович!
Родименький! Отец! Да что с вами?
- Не позволю! - крикнул было другой раз Раскольников.
- Батюшка, потише! Ведь услышат, придут! Ну что тогда мы им скажем,
подумайте! - прошептал в ужасе Порфирий Петрович, приближая свое лицо к
сам